наши по сравнению с москвичами едят гораздо больше зелени.
Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной не
разгаданной,-- это их постоянный, таинственный интерес к погоде. Бывало,
сидишь у знакомых за чаем, слушаешь уютные московские разговоры, тикают
стенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то и не выключают.
-- Тише! -- встряхивается вдруг кто-нибудь и подымает голову к репродуктору. -- Погоду передают.
Все, затаив дыхание, слушают передачу, чтобы на следующий день уличить
ее в неточности. В первое время, услышав это тревожное: "Тише!", я
вздрагивал, думая, что начинается война или еще что-нибудь не менее
катастрофическое. Потом я думал, что все ждут какой-то особенной,
неслыханной по своей приятности погоды. Потом я заметил, что неслыханной по
своей приятности погоды как будто бы тоже не ждут. Так в чем же дело?
Можно подумать, что миллионы москвичей с утра уходят на охоту или на
полевые работы. Ведь у каждого на работе крыша над головой. Нельзя же
сказать, что такой испепеляющий, изнурительный в своем постоянстве интерес к
погоде объясняется тем, что человеку надо пробежать до троллейбуса или до
метро? Согласитесь, это было бы довольно странно и даже недостойно жителей
великого города. Тут есть какая-то тайна.
Именно с целью изучения глубинной причины интереса москвичей к погоде я
несколько лет назад переселился в Москву. Ведь мое истинное призвание -- это открывать и изобретать.
Чтобы не вызывать у москвичей никакого подозрения, чтобы давать им в
своем присутствии свободно проявлять свой таинственный интерес к погоде, я и
сам делаю вид, что интересуюсь погодой.
-- Ну как, -- говорю я, -- что там передают насчет погоды? Ветер с востока?
-- Нет, -- радостно отвечают москвичи, -ветер юго-западный до умеренного.
-- Ну, если до умеренного, -- говорю, -- это еще терпимо.
И продолжаю наблюдать, ибо всякое открытие требует терпения и
наблюдательности. Но, чтобы открывать и изобретать, надо зарабатывать на жизнь, и я пишу.
Но вот что плохо. Читатель начинает мне навязывать роль юмориста, и я
уже сам как-то невольно доигрываю ее. Стоит мне взяться за что-нибудь
серьезное, как я вижу лицо читателя с выражением добродетельного терпения,
ждущего, когда я наконец начну про смешное.
Я креплюсь, но это выражение добродетельного терпения меня все-таки
подтачивает, и я по дороге перестраиваюсь и делаю вид, что про серьезное я
начал говорить нарочно, чтобы потом было еще смешней.
Вообще я мечтаю писать вещи без всяких там лирических героев, чтобы
сами участники описываемых событий делали что им заблагорассудится, а я бы
сидел в сторонке и только поглядывал на них.
Но чувствую, что пока не могу этого сделать: нет полного доверия. Ведь
когда мы говорим человеку, делай все, что тебе заблагорассудится, мы имеем в
виду, что ему заблагорассудится делать что-нибудь приятное для нас и
окружающих. И тогда это приятное, сделанное как бы без нашей подсказки, делается еще приятней.
Но человек, которому доверили такое дело, должен обладать житейской
зрелостью. А если он ею не обладает, ему может заблагорассудиться делать
неприятные глупости или, что еще хуже, вообще ничего
не делать, то есть
пребывать в унылом бездействии.
Вот и приходится ходить по собственному сюжету, приглядывать за
героями, стараясь заразить их примером собственной бодрости:
-- Веселее, ребята!
В понимании юмора тоже нет полной ясности.
Однажды на теплоходе "Адмирал Нахимов" я ехал в Одессу. Был чудесный
сентябрьский день. Солнце кротко светило, словно радуясь, что мы едем в
благословенный город Одессу, выдуманный могучим весельем Бабеля.
Я стоял, склонившись над бортовыми поручнями. Нос корабля плавно
разрезал и отбрасывал взрыхленные воды. Пенные струи проносились подо мной,
издавая соблазнительный шорох тающей пены свежего бочкового пива. Но тут ко
мне подошел мой читатель и тоже склонился над бортовыми поручнями. Пенные
струи продолжали проноситься под нами, но восстановить ощущение тающей пены
свежего бочкового пива больше не удавалось.
-- Простите, -- сказал он с понимающей улыбкой, -вы -- это вы?
-- Да, -- говорю, -- я -- это я.
-- Я, -- говорит он, все так же понимающе улыбаясь, -- вас сразу узнал по кольцу.
-- То есть по какому кольцу? -- заинтересовался я и перестал слушать пену.
-- В журнале печатались статьи с вашими портретами, -- объяснил он, -где вы сняты с этим же кольцом.
В самом деле так оно и было. Фотограф одного журнала сделал с меня
несколько снимков, и с тех пор журнал несколько лет давал мои рассказы со
снимками из этой серии, где я выглядел неунывающим, а главное, нестареющим
женихом с обручальным кольцом, выставленным вперед, подобно тому как раньше
на деревенских фотографиях выставляли вперед запястье с циферблатом часов,
на которых, если приглядеться, можно было узнать точное время появления незабвенного снимка.
Я уже было совсем собрался поругаться с редакцией за эту рекламу, но
тут обнаружилось, что редакция больше не собирается меня печатать, и
необходимость выяснять отношения отпала сама собой.
