"Спасибо", -- сказал человек и сел в кресло, искоса оглядывая книжные полки. Жена вышла из комнаты.
"Я из гестапо", -- сказал он, прислушиваясь, как за женой захлопнулась
дверь в другой комнате. Он это сказал тихим, бесцветным голосом, как бы
старясь сдержать, насколько это возможно, взрывную силу своей информации.
Я почувствовал, как мои пальцы мгновенно одеревенели и никак не могут
свести пуговицу с петлей на рубашке. Огромным усилием воли я заставил себя
негнущимися пальцами провести пуговицу в петлю и затянуть галстук. Помню до
сих пор эти несколько мгновений удушающей тишины, громыхание накрахмаленной
рубашки и какое-то раздражение на жену за то, что она всегда мне чуть-чуть
перекрахмаливала рубашки, и -- удивительное дело! -ощущение какого-то
неудобства, что я так непочтительно переодеваюсь на глазах этого человека, и
сквозь все эти ощущения -- напряженно пульсирующую
тревожную мысль: не
спеши, ничем не выдавай тревоги...
"Чем могу служить?" -- повернулся я к нему наконец. "Я уверен, что какой-то пустяк", -- сказал он без всякого выражения,
кажется, все еще прислушиваясь к другой комнате. Дверь в той комнате отворилась, жена несла кофе.
Мы посмотрели друг на друга. Он сразу понял мой молчаливый вопрос.
"Не стоит тревожить", -- сказал он и выразительно посмотрел на меня.
Я кивнул как можно бодрей. Надо было показывать, что я ничего не боюсь
и верю в свое быстрое возвращение. Я вложил в книгу закладку и, захлопнув
ее, оставил на столе. Если он следил за моим поведением, этот жест он должен
был оценить как уверенность в том, что я сегодня еще собираюсь вернуться к своей книжке.
"Вы знаете, мы решили идти", -- сказал он, вставая, когда жена
остановилась в дверях с дымящимся подносом.
"Ничего, -- сказал я, -- успеем".
Я взял чашку и стоя, обжигаясь, выпил ее в несколько глотков. Он тоже
пригубил. Жена все еще что-то чувствовала, она догадывалась, что, пока ее
здесь не было, я должен был узнать что-то более определенное, и сейчас заглядывала мне в глаза. Я никак не отвечал на ее взгляды. Она смотрела на
него, он тем более оставался непроницаемым. Она чувствовала в его облике
какую-то неуловимую странность, но никак не могла ее определить. Пожалуй,
это была странность страхового агента. Темно-синий макинтош придавал ему мрачноватую элегантность.
"Но ты придешь к обеду?" -- спросила она, когда я поставил чашку на
поднос. До обеда оставалось еще часа четыре.
"Конечно", -- сказал я и посмотрел на него.
Он кивнул, не то подтверждая мое предположение, не то одобряя меня за то, что я включился в игру.
Когда мы вышли на улицу и немного отошли от дома, он остановился и сказал:
"Я пойду вперед, а вы идите за мной".
"На каком расстоянии?" -- спросил я и сам удивился своему вопросу. Я уже старался жить по их инструкции.
"Шагов двадцать, -- сказал он, -- у входа я вас подожду".
"Хорошо", -- сказал я, и он пошел вперед.
Два уязвимых пункта были в моей биографии. Это судьба дяди и листовки.
Я понимал, что о дяде они знают все. Но что они знают о листовках? С тех пор
прошло шесть лет. Но для них нет срока давности, и они ничего не прощают.
Неужели кто-то из остальных проговорился? Я об этом рассказывал только
одному человеку, моему давнему школьному товарищу. В нем я был уверен, как и в самом себе.
Но, может, кто-то из остальных доверился, так же как и я, близкому
человеку, а тот его предал? Но если они что-то знают, почему они меня не
возьмут прямо? Думая обо всем этом, я шел за своим посыльным. Он не слишком
торопился. В мягкой шляпе и темно-синем макинтоше сейчас он был похож скорее
на праздного гуляку, чем на работника гестапо.
Гестапо было расположено в старинном особняке, окруженном большими
платанами. С одной стороны особняк выходил на зеленую лужайку, где сейчас
школьники играли в футбол. Несколько велосипедов, сверкая никелем, лежало в
траве. Было странно видеть этих мальчишек, слышать их возбужденные голоса
рядом с этим мрачным зданием, назначение которого все в городе знали.
Тротуар на этой стороне квартала был почти пуст, люди предпочитали ходить по
той стороне. Вслед за своим провожатым я вошел в коридор, освещенный
довольно тусклой электрический лампочкой. Часового в дверях не было.
Наклонившись к окошечку дежурного, мой провожатый дожидался меня. Увидев
меня, он кивнул дежурному в мою сторону. Тот говорил по телефону. Дежурный
мельком посмотрел на меня и положил трубку.
На столе у него стоял чай с обтрепанным ломтиком лимона. Он помешал его
ложкой и отхлебнул. Мы двинулись по коридору, в глубине которого виднелась
железная клетка лифта. Мы вошли в лифт, он захлопнул железную дверь и нажал
кнопку. Лифт остановился на третьем этаже.
Мы вышли из лифта и пошли по длинному коридору, освещенному тусклым
электрическим светом. Свернули в какой-то боковой коридор, оттуда в другой,
и наконец, когда мне показалось, что коридоры никогда не кончатся, мы
остановились у двери, обитой черной кожей или каким-то
материалом под черную
кожу.
Мой провожатый кивком предложил мне подождать и, сняв шляпу, слегка
приоткрыл дверь. Но еще до того, как он ее приоткрыл, он как-то неожиданно
