-- Я, батенька, вижу на семь саженей в глубину -- англичане меня не проведут. Вы думаете, запутают меня в сеть, которую плетут в Эстонии. Нет! -- он указал на огромную географическую карту, синевшую в глубине комнаты на стене. -- В море утонуть? Нет-с, я поведу солдат, куда мне хочется, а не куда англичанам вздумается. Надо бить железным кулаком без оглядки перед хозяином... -- так или не так?.. Без хозяев лучше. Не так ли? -- Он крепко, с загибами, выругался и заиграл кошачьими глазами. Потом быстро скользнул к окну и наполовину в него высунулся. -- Так что ли, друг мой? -- крикнул он часовому. -- Здравствуй, голубчик!
-- Здравия желаю, ваше... 6 г. полковник!
-- Слышал, молодец, что я сказал?
-- Никак нет!
-- ?..
Часовой громко рассмеялся.
-- Так точно!
Повернувшись лицом в комнату, Бермонт сказал:
-- Славный народ. Надо уметь их пошевеливать. Я, дорогой, солдата изучил вот как! Думаете, не знаю, о чем он, подлец, размышляет сейчас, бродя под окном на солнышке? Знаю... -- Бермонт щелкнул пальцами и крикнул денщика:
-- Эй ты, курица, чего зубы скалишь?
-- Никак нет.
-- Смотри у меня...
Денщик метнулся притворно в дверь.
-- Думаете, он боится меня в эту минуту? Ни капли, а вот когда надо -он сам это понимает.
Появился опять Линицкий. Кажется, он был рьяным рыцарем Бермонта и неотступным его услужником. Именовал, однако, Бермонта "г. полковником", хотя за официальным флером я угадывал, что без "посторонних" они говорят другими голосами между собой.
В конце разговора Бермонт сказал:
-- Я назначаю вас, штабс-капитан, историком отряда. Отыщите-ка вы этого мичмана, заберите у него материал, какой есть, и пишите историю. -- Я заметил ему об обиде мичмана.
-- Да, авось, он рад отделаться от этой обязанности. Вы не знакомы с ним? Познакомитесь -- увидите. Ну, до свидания, капитан. Оставьте все ваши казарменные дела и каждое утро будьте у меня, к восьми, или в штабе, там вам отведут угол.
Я попросил оставить меня в роте, пообещав ему, что "история" будет писаться аккуратно.
-- Великолепно, капитан, вашу руку.
...Так произошло мое назначение. Мои обязанности несложны: писать "историю" по официальным приказам, пояснительным запискам и распоряжениям штаба -- другими словами, зафиксировать факты и события, развивающиеся на моих глазах. Бермонтом выдано мне удостоверение, в котором между прочим стоит: "...разрешить штабс-капитану Коноплину собирать материал по истории отряда, для чего приказываю всем учреждениям, не исключая контрразведки, осведомительно-политического отдела, оказывать штабс-капитану всяческое содействие".
9 июня.
Мы (прибывшие) влились в состав 4-й роты 1-го пластунского батальона (их четыре -- все они только списочны). В нашей роте ни одного солдата -все офицеры разных родов войск. Командиром назначен полковник Кочан, я -полуротным.
Сегодня были за городом на тактическом учении. Офицеры лениво выбивали шаг, кособоко таскали винтовки и отругивались -- не нравится...
Из старых деревянных казарм, где мы провели первую ночь, нас перевели ближе к центру на одну из боковых улиц. В этом же здании размещаются три первые роты -- они наоборот: исключительно состоят из солдат.
Батальоном командует полковник гвардии Евреинов -- несколько холодный, острый, насмешливый; бородка клинышком точно дополняет неприятный блеск его взгляда; и звенящий голос: все вместе дает впечатление щемящей цепкости. Солдаты его боятся, офицеры избегают общения, но тем не менее с ним как-то уживается некая группа (его же батальона). Они отлично сыгрываются в карты и мило пьют. Это -- поручик Савельев, поручик Димитриев, прапорщик Колчак... У последнего тонкая как стебелек, с синими глазами жена в белой косынке сестры. За ней увивается в нервном настойчивом напряжении Савельев, конкурентом его -- Дмитриев; вечная история полковой любви: принимает формы и очертания игры летучего момента. Явись синеглазая номер второй -- "любовь" изломается и пойдет по линии легчайшего сопротивления.
Вечером.
Проходя по большой улице, встретил на углу Бермонта в сопровождении Линицкого. Лицо последнего сияло.
-- А, капитан, вы мне нужны, я вас ищу...
-- Что прикажете?
-- Немедленно приступите к собиранию обличительного материала...
Я не понял.
-- О действиях союзников в Одессе, понимаете ли -- мне это до зарезу нужно. Ведь они не херувимы... Правда? Ну, вот -- за дело! Расспросите хорошенько офицеров Генерального штаба, у нас есть такие... Прощайте! -- Они скрылись за углом.
"Начальство прикажет лезть на стенку -- полезай", -- припомнился мне канонический лозунг моего старого командира полка.
10 июня.
Митава медленно, но упорно вскипает; целый день безжизненно лежат, точно опаленные зноем, ее улички, а вечером кипение буйно, настойчиво пробивается наружу. Городской парк густо набит шумящей публикой, играет военный оркестр (чаще цивильный). На эстраде кафе слышно завывание какого-то затрепанного актерика. Хохот девиц раскатисто носится по аллеям, мешаясь со звоном шпор и смехом военных. На реке тоже покрикивают, гоняя лодки вдоль и вкось.
