Вырголич выехал с своей частью в Шавли -- решил, что с Бермонтом ему не сконкурировать. Однако связь с нами сохраняет путем переписки и обмена приказами. Работа у него закипает.
24 июля.
Приезжала к Бермонту (из Риги) комиссия от англичан для ознакомления с деятельностью "русского отряда". Бермонт прикинулся больным и принял ее у себя на дому, а не в штабе (не знаю, для чего это ему понадобилось).
В разговоре с английским капитаном Райт[ом] (говорит по-русски) Бермонт подчеркнул, что на фронт выйдет не раньше, чем имея 50-тысячную армию, хорошо обмундированную, сытую, снабженную оружием и всеми техническими средствами.
Капитан Райт указал, что все это они могли бы ему дать при условии, если Бермонт пообещает перевести свой гарнизон в Ревель, вообще в Эстонию.
Бермонт ответил уклончиво. Комиссия уехала ни с чем, получив, однако, впечатление, что работа в Митаве принимает громадные размеры.
Не знаю -- нарочно ли это было устроено, или это совпадение, но перед глазами комиссии, мимо окон Бермонта, прошли три блестящие пластунские роты с маленьким флагом, выказав "командующему" ослепительное внимание. Увидя его у окон, они отдали ему честь, гаркнув на его приветствие громоподобное: "Здравия желаем, г. полковник!"
По отъезде комиссии Бермонт сказал мне:
-- Видите... я их заставлю считаться со мной. О, они меня плохо знают!
25 июля.
В Митаву приехал полковник Чесноков. Бермонт расцеловал его среди улицы, где встретился с ним, и дружески похлопал его по плечу. Вечером сознался мне, что "собственно Чесноков не заслуживает хорошего назначения, но ради приятельского расположения дам уж..."
Службу в роте я оставил: приходится ежеминутно отрываться от строевых занятий для работы в штабе. Это затрудняет и полковника Кочана: полуротный у него есть (по списку), а на лицо -- я отсутствую.
26 июля.
Познакомился с Чесноковым. Плутоватые серые глаза и весь он какой-то гнущийся, осторожный, расчетливый. Говорит с легкой насмешечкой, но весьма мягко.
Бермонт назначил его начальником своей личной канцелярии (которую назвал "походной"), меня -- секретарем (и, следовательно, по-прежнему историком).
Чесноков любезно улыбнулся, пожал мне руку и скороговоркой сказал:
-- Вы, капитан, уже написали что-нибудь? -- И, не дожидаясь ответа, обратился к Бермонту:
-- Капитану и про Киев известно?
-- Да, я ему все рассказал.
Чесноков мигнул глазами и шепотом заговорил о чем-то с Бермонтом. Я отвернулся.
Из Берлина от полковника Винберга приехал гонец -- корнет Попов (литературный псевдоним). Настоящая его фамилия -- Шабельский-Брок 17. Просил у Бермонта денег для газеты -- ему отпустили 6000 герм[анских] марок.
Я расспрашивал его про Берлин, про отношение германской общественности к нашей деятельности, о русских эмигрантах. Попов отвечал желчно -- видимо, настроен недружелюбно ко всему, что вне сферы его наблюдений. Весь он какой-то нервный, щеки его подрагивают, и глаза приметно мутнеют. Он часто срывается с места, поправляя кинжал на боку.
-- Пишите, капитан, что-нибудь в нашу газету, -- попросил он меня на прощанье.
27 июля.
Задумал пьесу 18 из борьбы красных и белых, сегодня написал первую сцену. Эта вещь будет вне всякой агитации и вообще какой бы то ни было тенденции.
Название пьесы (кажется, неудачное) "К свету".
...Встретил мичмана Протопопова в маленьком кафе на Большой улице. Рассказывал частности об их скудной жизни в Зальцведеле, об интригах тех генералов, у которых не хватало душевных сил скрепить вокруг себя молодежь, которая поэтому явно и чистосердечно от них отшатнулась, обратясь к Бермонту. Из киевской эпопеи передал об одном из моих начальников (полковнике Чеснокове) любопытный факт -- будто бы он, очутившись каким-то образом (с поручением ездил, что ли) в заштатном городке Белополье (Харьковской губернии) продал там кому-то чужой сахарный завод по подложным документам, выручил от этой продажи крупную сумму.
-- Из союза "Наша Родина" он тоже взял кое-что, -- добавил мичман.
Если это так, то... нехорошо будет.
Слышу через открытое окно на улице настоящий гром музыки и барабана, прорывается густая немецкая песня. Должно быть, пришли добровольческие пополнения. К нам в отряд почти каждый день вступают добровольно на службу отлично снаряженные, крепно слаженные немецкие роты. Они вливаются в ряды "Железной дивизии" или существуют вполне автономно, подчиняясь только служебным приказам нашего штаба (не хозяйственным).
Так как они не умеют читать русского текста, то штаб им переводит приказы на немецкий язык. Завидя Бермонта, пролетающего на автомобиле по городу, они удивительно подтягиваются, крепко "геометрически" приветствуя его. Бермонт на днях сказал:
-- Ручаюсь головой, что с ними возьму Москву.
29 июля.
Видел Кочана: настроен уныло, заметно разочарован.
-- В чем дело? -- спрашиваю.
Махнул рукой.
-- Покучивают наши... разве вы не знаете, что скандалы один за другим разыгрываются?
Да, я это знаю. Спрашиваю:
-- Ну так, но где же лекарство?
-- У начальства. Лекарство простое -- гнать эту бродяжную шваль вон из частей или расстрелять одного-двух для примера.
