Они откашливаются, передвигают чаши, миски, столовые приборы, улыбаются друг другу, наполняют бокалы — ужин начинается.
— Спасибо за благодарственную молитву, Кэти, — говорит Патриция. Пожалуй, надо снова начать ходить в церковь, думается ей. Мне всего этого не хватает — витражей, отбрасывающих на стены трепетные разноцветные блики, мерцающего пламени свечей, что пересказывают умершим наши помыслы, священных гимнов, которые распевают во все горло, легкого перекусона на ранней заре… а главное, грез, которым так хорошо предаваться во время проповеди! В конце концов, совсем не обязательно отходить от церкви, если ты и сомневаешься в том, что наверху есть Некто.
— Ах! — восклицает Хэл, вгрызаясь в нежное мясо, отрезанное от левого бедра индейки. — Прожарено бесподобно!
Он констатирует это с некоторым облегчением, ибо только что обзавелся зубным протезом (два искусственных зуба слева и один справа) и теперь опасается любой жесткой пищи. Хлоя и та не в курсе, что у мужа протез: ведь можно же снимать его, мыть и водворять на прежнее место, когда ее нет поблизости. С какой стати ей это демонстрировать? — говорит он себе, волей-неволей припомнив жуткий анекдот о стареющей чете: в один прекрасный вечер, ложась в постель, жена говорит: «О, дорогой, мы уже так давно не занимались любовью, а ведь когда-то, помнишь, ты был таким страстным, ты меня кусал, царапал…» — «Оставь меня в покое, — ворчит супруг, — я устал». — «Ну же, милый, — настаивает женщина, — давай, я тебя очень прошу…» — «Ладно, — муж тяжело вздыхает. — Так уж и быть, дай сюда мои зубы!»
— Отменно прожарено, — повторяет Хэл. Покончив с куском бедра, он теперь набрасывается на индейкину спинку, кромсает ее ножом, вымещая злость, никак не идет из головы тот анекдотец.
