Дольче агония полностью

А Кэти, сама того не желая, в который раз соскользнула во 2 августа 1998 года, роковой день, когда она почувствовала, что ее жизнь вот-вот рухнет. Она потом и рухнула. Навсегда. (Телефон Дэвида три дня упорно отзывался короткими гудками, это с ума сводящее «заняло» сперва удивило Леонида и Кэти, потом обеспокоило, потом лишило сна, довело до исступления, так что под конец, уже скрипя зубами от отчаяния, они принялись названивать в фирму, требуя объяснений: «Что происходит?» — «Весьма сожалеем, он, наверное, неправильно повесил трубку, мы ничем не может вам помочь»…. Кэти: «Тебе не кажется, что надо съездить в Бостон?» Леонид: «Он же сказал, чтобы мы оставили его в покое»… Леонид: «Может быть, все-таки смотаться в Бостон?» Кэти: «Он же запретил нам его беспокоить». Дэвид был всеобщим любимцем… вплоть до неожиданного появления на свет Сильвии, родившейся шестью годами позже. С фотографий в семейном альбоме смотрел щекастый малыш, жизнерадостный и полный задора… когда он стал другим? Где мы ошиблись? — спрашивает себя Кэти. Чувство вины питает ее скорбь, и все блюда, которые оно ей подсовывает, притравлены, любую крупицу воспоминания можно выудить и проанализировать под новым углом зрения, даже самые светлые минуты прошлого теперь заражены сомнением и больше не внушают доверия: что, если уже тогда следовало заподозрить прокравшуюся гниль, уловить душок разложения… может быть, погибельная тень в то время уже коснулась жизни Дэвида? Перед самой защитой диплома по музыковедению в знаменитом музыкальном колледже в Беркли Дэвид бросил занятия ради героина и принялся балдеть, запершись в крошечной грязной комнатенке на Пауэр-стрит, напротив галдящих торговых рядов вдоль многоярусной шоссейной развязки имени Генерала Пьюласки. «Мы так хотели бы тебе чем-нибудь помочь!» — «Единственное, что вы можете для меня сделать, это не мешать мне жить своей жизнью». — «Неужели мы действительно ничего не можем сделать, чтобы помочь тебе?» — «Я никогда не вырасту, если вы все время будете водить меня за ручку». Когда они сбились с правильного пути, как допустили, что в душе их младшего сына зародилась эта потребность в падении и самоуничтожении?)

— Чтобы узнать все это, тебе не обязательно было ездить в Ванкувер, — замечает Бет.

— То есть как? — Хэл недоволен, что его прервали, как раз когда он воспарил на крыльях своего красноречия.

— Достаточно походить по библиотекам, — говорит Бет. — Или пошарить в Интернете…

— Стоп, — твердым голосом обрывает Шон. — Благодарю покорно! Пока вы у меня, попрошу без Интернета. Не сегодня, уж сделайте милость.

— Ах, Шон, — вздыхает Бет, — помилосердствуй! Надеюсь, ты не собираешься в который раз обличать современность?

— Нет. Я только прошу, чтобы сегодня вечером вы воздержались от произнесения этого слова.

— Да что это с тобой? — Бет не уступает. — Тогда, может быть, ты будешь так добр и заранее нас предупредишь, какие еще слова у тебя сегодня под запретом?

— Есть другое предложение, — говорит Шон после секундного колебания. Он отталкивает от себя тарелку, зажигает сигарету, причем руки у него заметно дрожат. — Я предлагаю игру: для начала пусть каждый из нас назовет одно слово, которое он предпочел бы исключить из нашей беседы. Думайте.

Внезапная тишина выводит Арона из оцепенения. Он вздрагивает, озирается:

— Что? Что такое?

Рэйчел наклоняется к старику, говорит прямо ему в ухо:

— Выберите слово, которое вам меньше всего хотелось бы слышать.

— Нет-нет, я прекрасно слышу, — и он незаметно прицепляет на место свой слуховой аппарат.

— По слову на человека! — командует Шон. — Кэти?

— Клон, — отзывается она. — Никаких клонов, сегодня вечером — ни звука о клонировании, согласны?

— Великолепно! — провозглашает он. — Лео?

— Термояд, — вздыхает Леонид. — Если можно.

— Решено! — говорит Шон. — Обходимся без Интернета, клонирования и всего атомного. А другие что скажут? Патриция?

— Рак.

— Разве только в качестве зодиакального знака. Брайан?

— Палестина, — заявляет Брайан, и все хохочут в ответ.

— Если цензура запрещает Палестину, — говорит Арон, слух которого теперь в полном порядке, — Израиль тоже придется вычеркнуть.

— А как же! — восклицает Шон и осушает свою рюмку в восторге от того, что дело приняло подобный оборот. — А ты, Чарльз?

— Может быть, удалось бы упразднить всякое упоминание о разводе?

— Эх-хе-хе, вот это будет нелегко! — ухмыляется Брайан, который, как с ним всегда бывает во хмелю, похохатывает и потеет сверх всякой меры (лоб и нос у него уже багровы от смеха, очки запотели). — Но ведь можно называть его «словом на букву «Р»", правда? А ты, — примирительно хихикнув, он повернулся к жене, — ты тоже, Бет, имеешь право что-нибудь запретить.

— Это смешно, — отрезает Бет. И, покраснев, скрещивает руки на своем пышном бюсте. Ей ненавистна та роль, в жесткие пределы которой она попадала всякий раз, когда оказывалась в обществе Шона: роль туповатой, нетерпимой моралистки, между тем как, по существу, она совсем не считала себя такой.

— Ну же! — взмолился Брайан. — Ведь это всего лишь игра!