— Месть, — пожал плечами Анхельм. — Блюдо, которое подают холодным. Рейко обещала власть всем, кто ее поддержит, и она ее давала. А власть — это вещь, которая может свести с ума любого. Возможность отомстить за семью — мотив, который многих заставлял делать нечто из ряда вон выходящее. Вполне вероятно, что Томас Финесбри еще тогда накрутил Доджа с той только целью, чтобы тот по прошествии определенного времени подобрался как можно ближе к обидчикам семьи и нанес удар.
— То есть, я выслушал все это только затем, чтобы услышать вот эту глупость?! — возмутился Гальярдо. — Месть? Анхельм, вы в своем уме? Это лишь ваши догадки! Они не имеют никакого обоснования, кроме вот того, что вы рассказали только что. Весьма странная подоплека, должен сказать! Вы никого не сможете обвинить, опираясь на эти рассуждения. Большинства из тех, кто был замешан в заговоре, уже нет в живых. Рин Кисеки неизвестно где, и неизвестно жива ли. И неизвестно, можно ли ей верить. Она психованная убийца и преступник, не забывайте об этом! К тому же, она из аиргов, а этим тварям вообще доверять нельзя, — презрительно добавил он. Анхельм медленно вдохнул и выдохнул, сосчитал до десяти, и только затем ответил:
— Возможно, вы правы.
— Не «возможно», а прав!
— Возвращаюсь к вопросу об опознании. Чутье подсказывает мне, что среди погибших в доках был и капитан корабля. Когда меня захватили в заложники… Человек, который вел меня, явно был главным среди них. Об этом говорило все: его власть среди остальных, его тон, походка, сила. Я просто уверен, что корабль он не смог забрать лишь потому, что умер. Ирэн убила его. Он был совершенно уверен в победе: двести тридцать человек на одного — расклад более чем неприятный. Они не собирались нас отпускать оттуда. Им нельзя было дать нам уйти. Но они хотели получить всех сразу и живыми: вот что их подвело. Вероятно, Рейко тоже собиралась вести двойную игру, но какую? Как жаль, что мертвых не спросишь… — вздохнул герцог и пожал плечами. Гальярдо на это ничего не ответил.
В дверь постучали, Анхельм пригласил войти, и на пороге появился портье, который сообщил, что все готово к ужину. Спустя пять минут Роза, Анхельм и Хавьер сидели в пустом зале за большим круглым столом и молча ели. Никто не заговаривал первым: Хавьер погрузился в свои мысли, Роза бросала нерешительные взгляды на Анхельма, а тот налегал на фаршированные рисом кальмары и маринованную морковь, которую страстно ненавидел. Видимо, был так голоден, что совершенно забыл об этом.
— Я собираюсь переехать в Лонвин, — сказала Роза, поняв, что помощи от Анхельма не дождется.
— Лонгвил, — поправил тот, не отрываясь от моркови. Хавьер, услышав это, медленно вытер губы салфеткой и бросил ее на стол. Роза пила вино и считала оставшиеся секунды до взрыва.
— Что?! — переспросил он так, словно не расслышал.
— Я собираюсь переехать в Лонгвил, поступить в университет и учиться, — повторила Роза.
— Ты хоть соображаешь, что делаешь? — начал Хавьер, глядя куда-то в потолок, а не на дочь. — Да у тебя совсем уже совести не осталось?! Нет, подождите… — его взгляд обратился к герцогу. — Анхельм, это… твоих рук дело, да? Решил у меня отобрать дочь?!
— Я сама отказалась от тебя, — напомнила Роза. — Ты отказался от меня, а я отказалась от тебя. Мы квиты, я считаю.
— Маленькая нахалка! Да кому ты нужна в этом Лонгвиле? Кто ты такая без меня? Без нашей семьи? Без фамилии Алава! Просто очередная безродная девка!
— Не ори на нее, — спокойно сказал Анхельм, и добавил: — Я стану ее опекуном.
— Что?! Ах! Так тебе не Роза нужна! Ты как обычно… хочешь покуситься на мое имущество?!.. — побагровел Хавьер. — Да я… да… Ее опекун — я! Завещание! Я хотел тебя вписать, Роза, но теперь ты не получишь ни рема! Ни жалкого рема! И ни одного паршивого горшка из имения Алава! Ты лишишься всего!
— Я не могу лишиться большего, чем уже лишилась, — отстраненно сказала Роза. — Ты выкинул меня из своей жизни, потому что я могла оставить пятно на твоей репутации. Я ведь ничего не знала бы о нашем родстве! Но ты приехал к нам, выпил целую бочку вина и на пьяный язык рассказал мне, что я твоя дочь, но — вот неожиданность! — об этом никто не должен знать! Я уже даже не спрашиваю, зачем ты это сделал, мне все равно! Но теперь ты просто обязан оставить меня в покое. Потому что только ты один виноват во всех моих несчастиях. Ты и больше никто! И я от своих слов не откажусь. А лишить меня имения Алавы ты не сможешь. Все документы у меня, и я тебе их не отдам.
— Я все еще твой опекун! Ты несовершеннолетняя! Я имею право распоряжаться всем, что у тебя есть, и я тебе гарантирую: ты не получишь ни рема!
— Ну что ж… Раз такое дело, то придется и мне сказать свое веское слово, — Анхельм доел наконец морковь, вытер рот и сказал, спокойно глядя в бешеные глаза Хавьера:
