– От водки микробы дохнут, – брякнул Иван. – Поэтому меня ничего не берет, даже смерть с косой. Эх, да лучше бы забрала, чем так жить. День прошел, ну и…
И махнул рукой, заматерился.
– Дурак! Да разве можно такое говорить? – всплеснула руками соседка. – При Антонине не пил, а сейчас что хочет, то и делает, и никто ему не указ, – и ткнула пальцем. – Обормот!
– Да пошла ты… – буркнул Иван. – И без тебя тошно…
И закондылял к подъезду.
– Не лайся, Любка, – толкнула соседку другая, Ирина Петровна – она была подружкой покойной супруги Ивана и поэтому старалась его защитить, если была возможность. – Слышь, Вань, опять за бутылкой ходил? Да лучше бы пожрать купил, чем ее – проклятущую. Ну, сколько можно с тобой разговаривать на эту тему? Прекращай это нехорошее дело, завязывай, а то напишу твоей дочери, что снова стал в бутылку заглядывать. Она вмиг примчится. Завязывай…
Еще одна соседка что-то ехидно сказала, но Иван сделал вид, словно её не слышит. А последняя, самая маленькая, больше похожая на девчонку-подростка, чем на взрослую женщину, поморщилась и кивнула, поправляя косынку.
– Зарекалась свинья… – она не договорила, взглянув на него, и махнула рукой. – Пока жена была под боком, присматривала за ним, а её не стало, вот и распоясался. Свободу почуял, – и сказала, словно плюнула: – Алкашонок, а не мужик! Настоящий мужик должен в любой ситуации оставаться мужчиной, а не махать на себя рукой. Не успеешь оглянуться, как очутишься на самом дне.
Она хмуро посмотрела и ткнула пальцем в него.
– Сама ты, Машка, свинья, – здесь уже сам Иван не выдержал и приостановился. – Нет, не свинья, а ехидна рыжая. Тебе-то какое дело, пью я или нет. Да что ты понимаешь в моей жизни? Я, может быть, до сих пор горе не могу залить, а ты… Устал я от этой жизни. Ох, как устал! – он махнул рукой, взглянул на нее и сказал: – Слышь, Манька, а чего проходу не даешь мне? Пристаешь, как банный лист. Может, понравился? Так скажи. Бутылочку возьму, и обмозгуем это дело. Глядишь и…
Иван выпятил грудь, охнул и схватился за голову.
– Слышь, Мария, он дело говорит, – повернулась к ней Ирина Петровна, поправляя косынку. – Подумай. Мужик-то неплохой. Жалко его, если пропадет. Уж сколько лет вдовцом живет. Подумай. Может, правда, что-нибудь у вас срастется…
– Да на кой ляд он сдался? Семья должна быть крепкой. Соедини две половинки в одно целое – это и есть муж и жена. Что говоришь? Да, к любому человеку можно найти подход. Я считаю так, если сходиться – это на всю оставшуюся жизнь, и жить душа в душу, чтобы каждой мелочи, каждому пустячку радоваться, а не для того, чтобы каждый день лаяться или на пьяную рожу смотреть, – взвилась, было, Мария, но осеклась, когда в бок ткнули кулаком. – А ты не ширяйся, Ванькина заступница! Лучше бы отругала его. Сколько лет горе заливает. Знаю, что мужик неплохой. Пора бы за ум взяться. А он за воротник закладывает. Ведь совсем сопьется. Так недолго и с балкона упасть…
Не подумав, сказала сгоряча и прикрыла рот ладошкой, покосившись на Ивана. Видать, пожалела, что о прошлом напомнила.
– Дура, как есть – дура! – рявкнул Иван, рывком распахнул дверь и с треском захлопнул за собой, поднимаясь по лестнице, продолжал ругаться: – Не язык, словно помело поганое. Говорит одно, а делает другое. С мужиком нужно лаской, как моя Антонина делала, а эта своим языком, как обухом в лоб. Ни один нормальный мужик не согласится с такой бабой жить. Язык мой – враг мой, – и опять повторил: – Дура!
И ругался во весь подъезд, пока не добрался до квартиры. Потоптался возле двери, словно решаясь, а может, о чем-то задумался. Зашел. Захлопнул дверь. Снова прислушался. И заторопился на кухню, где на плите стояла маленькая кастрюлька с прокисшим вермишелевым супом – забыл убрать, а на неубранном грязном столе стояла тарелка с вялыми огурцами, два куска черствого хлеба и стакан.
