– Ваня, я же говорю, что к тебе пришла, – сказала Мария. – Сама пришла, первая, чтобы помириться с тобой. Хватит лаяться нам. Я устала от этого. Пришла, чтобы посидеть и поговорить по душам. Правду говорю. Не смеюсь. Знаю, что не веришь, что станешь гнать, но всё же собралась и пришла, потому что на себе испытала, что такое – это одиночество. Много лет никому не доверяла, никого в душу не пускала. И ругалась с тобой, на то были свои причины, – она вздохнула, помолчала и снова взглянула. – Мы похожи с тобой, как две капли воды. Ты уж извини меня, дуру этакую. Просто мельком услышала, что попал в больницу, и душа заболела. Не знаю, не могу объяснить, но вот тут всё сжалось, – и она ткнула в грудь. – Знакомая женщина сказала, что видела тебя, когда на машине увозили – худого, нескладного и с разбитой головой. У меня внутри всё сжалось, когда услышала. А сегодня поднялась и решила, что проведаю. Вот пирожочков напекла с луком и яйцом, с ливером, а еще с повидлом. Чай попьешь. Ну и так, по мелочи принесла – конфетки там, печенье… Авось пригодится. А не будешь, так соседям по палате раздашь. Угостишь их.
И приподняла пакет, который стоял возле нее.
– Зачем притащила? – нахмурившись, сказал Иван. – Мне вполне хватает больничной еды, – и не удержался, съехидничал, не поверив её словам. – Твой пирожок съешь, а потом будешь всю ночь на горшке сидеть, или крысиного яду подсыпала. От тебя всё можно ожидать, потому что мужиков на дух не переносишь, а меня тем более. Ты же не баба, а ехидна настоящая…
– Дурак, – взвилась, было, Мария, но тут же осеклась и устало вздохнула. – Не ругайся, Вань. Просто я хорошо знаю, что такое одиночество. Уж сколько лет одна живу. Устала от этой жизни. Был муж. Пылинки с него сдувала. Холила-лелеяла. Надышаться не могла. Ради него жила. И прожили-то всего ничего. С полгода прошло, как расписались. В реке утонул. Не нашли. Любила его. Сильно! С той поры зареклась, что ни одного мужика к себе не подпущу. И не подпускала, хотя многие ко мне сватались. Всю жизнь одна прожила. Ни мужа, ни детей, ни родни. Одна, как перст. Ну, а на тебя взъелась потому, что ты похож на моего мужика. Худой и нескладный, и прихрамывал – это у него с детства было. Идет по улице, ногу подволакивает, а плечо вперед, словно дорогу пробивает, фуражка на глазах, а сам улыбается. У него была широкая душа: добрый, ласковый и умел радоваться каждой мелочи, каждому пустячку. И его звали Ванечкой, – она замолчала, задумалась, видать, прошлое вспоминала. Морщины на лбу узкие и глубокие. Долго молчала, потом на Ивана взглянула. – Жизнь любил, а я не уберегла его. До сей поры себя виню, что разрешила искупаться в речке. Вот с той поры повадилась ходить к реке. Сяду на берегу, где он утонул, и разговариваю с ним. А вода журчит, что-то нашептывает, словно он отвечает. А посмотрю на тебя, и будто сердце в кулак сжимает. На тебя похож был, как обличьем, так и характером. Поэтому гнала от себя. Боялась. Много лет боялась, а тут, когда узнала, что ты в больнице… – и снова замолчала, и опять посмотрела. – Но жизнь продолжается. Надо как-то жить, а как? Подскажи, Ванюш… И так всю жизнь одна была. Ладно, днем еще с соседками поговорю, над мужиками посмеюсь, а вечерами хоть в петлю головой, как ты выражаешься. Вот и мне хочется головой об стену от этой зеленой тоски. Сижу вечерами, а поговорить не с кем. И такая боль на душе, что словами не передать. Ты не ругайся, Ванечка. Сама не знаю, что это со мной…
Сказала и взглянула на него, а в глазах-то слезы…
Иван растерялся. Не поверил словам, но глаза-то не врут! Ведь не зря же говорят, что глаза – это зеркало души. И эти слезы… Хотя, как говорится, бабьи слезы – это лекарство от всех напастей. Поплакала, себя пожалела, и душа запела. Может, и сейчас так же? Он снова покосился на Марию, которая сидела, плечики поникли, и головы не поднимает. Может, задумалась, а может, над ним смеется – ему же не видно. И никогда не знаешь, что ожидать от нее. Вот сейчас сидит, а голову поднимет и расхохочется. И вздрогнул, когда Мария подняла голову. Взглянула, а в глазах продолжали стоять слезы. И это было непривычно и непонятно, но в то же время не могла же она обманывать, когда про своего мужа говорила. Впервые рассказала. Впервые душу приоткрыла. А как ему быть – он не знал…
Иван потоптался, продолжая молчать, и прислонился к стене. Молчала и Мария. Потом она поднялась. Протянула пакет.
– Возьми, Вань, – сказала она, посмотрела на него, и Ивану показалось, что взгляд не привычный – ехидный, а простой – бабий, которая всего-то и хочет от жизни, чтобы ее пожалели и приласкали. Хочет всего лишь простого бабьего счастья, а больше ей ничего не нужно. Недолюбила она в этой жизни, недоласкала, а всему виной – её прошлое, которым жила, которое стеной стояло перед ней и, скорее всего, сейчас – это прошлое дало трещину, пусть небольшую, но всё же. – Возьми, Ванечка…
И опять протянула пакет.
