К вечеру мы вошли в Зую. Там увидели ужасную картину. Все татарские дома были разграблены. Постели, матрацы, пуховики, подушки были распороты. Везде летал пух, вата, шерсть. Видимо, искали золото и деньги. Во всех дворах лаяли голодные собаки. Кое-кто перетаскивал в свои дворы шкафы, стулья, столы. Все остальное растащили с утра. На левой стороне дороги виднелись три домика, где были жители. Уже вечерело. Мы были голодными. Надо было что-то покушать. Лейтенант пошел в эти домики просить хлеб, но ему ничего не дали. В покинутых домах татар ничего съестного мы не нашли. Тогда в дело включились болгары и греки. Они стали обращаться к жителям, говорить, что мы партизаны и идем в Феодосийский военкомат для дальнейшей службы в армии. Пристращали тем, что их могут наказать за разграбленные татарские дома. Перепугавшись, жители отдали нам только что зарезанных кур и дали полмешка муки. Среди нас нашелся повар, который сварил куриный суп с галушками. Готовили мы в больших татарских казанах. Потом напекли лепешки и разбрелись по пустым домам спать.
Утром пошли на Карасубазар. К вечеру, усталые, остановились на окраине города. Снова голодные. Переспали под каким-то навесом. В 7 часов утра снова в путь. Шли на Солхат. Проходили село Бахчи-Эли. Там была очень красивая местность. Большие фруктовые сады, по краям густой лес, вода. Все это была земля моих предков, которую они обрабатывали, лелеяли, защищали.
Я подумал: разрешили бы мне пожить здесь пять лет, а потом – расстрел! Я бы согласился! В Солхате лейтенант распределил нас на ночлег. Кого в школу, кого в контору колхоза. Узнав, что мы – татары, местные бабы напали на нас. Стали ругать, проклинать. Оказалось, что в Солхате[181] перед самым освобождением случилась большая трагедия. Немецкие части проходили через Старый Крым и никого не трогали. Один из жителей открыл по ним огонь и убил двоих мотоциклистов. Немцы быстро его схватили и, установив, что он житель Старого Крыма, начали расстреливать местных жителей. Погибло человек пятьсот, в том числе и 17 крымских татар.
Мы прошли Юзюмовку, Насибкой и наконец пришли в Феодосию. Там меня увидели бывшие бойцы 21-го отряда Миша Гомонов и Лида, та самая, что при переправе через Бурульчу свалилась в воду. Тогда Мишка ее вытащил, а теперь они муж и жена. Оба служат в феодосийской милиции. Они стали звать меня к себе в гости и, как я понял, искренне не могли понять, что происходит. Для них я по-прежнему оставался их командиром.
Нас привели в военный городок. Никакой охраны пока не было. Ворота – настежь. Разместили под навесом. Пришел какой-то офицер, побеседовал, обращался вежливо. Говорил слово «товарищи».
Утром просыпаемся, а на воротах уже стоит часовой и никуда не выпускает. Пришел офицер НКВД и обратился уже со словом «граждане», а не «товарищи», как вчера. Я понял, что вновь являюсь заключенным, теперь, правда, уже у своих. Офицер объяснил, что здесь мы будем проходить госпроверку, после чего определят: кого в армию, кого домой, а кого за решетку. Это – проверочно-фильтрационный лагерь № 189. В последующие дни стали привозить и приводить много новых людей: и гражданских, и военных. Был даже один подполковник. Всего нас было 4 тысячи человек. Кормили один раз в день.
В одном из зданий казармы разместили кабинеты для следователей. На каждого подследственного заводили папку, в которую записывали все: от рождения до самых последних дней. Дотошно расспрашивали о родителях, родственниках. Постоянно задавали вопрос о том, не спрятал ли кто из родственников татар оружие в лесу, чтобы потом вести борьбу против советской власти. В свободное время я стал помогать одному парикмахеру стричь людей. Вскоре я заболел чесоткой, появились вши. Меня положили в больницу, которую оборудовали тут же в лагере. Вылечили.
В больнице рядом со мной лежал лейтенант Демин. Он спросил, не знаю ли я Аджимелек Мустафаеву из деревни Шума. Стал рассказывать, как водил ее в ресторан, как ездил к ней домой в Шуму, какие у него были с ней близкие отношения… Я ответил, что она моя бывшая жена, что у нас была дочь, которую она кому-то отдала.
По вечерам мы пели свои родные крымско-татарские старинные песни: «Атымтекерленди», «Варнляч», «Шомпол» и другие. Очень хорошо пел Муханов, который до войны был оперным певцом. Привезли татар из Ялты, Алушты и других городов. Среди них был и директор Массандры Бекир Босый, секретарь Балаклавского райкома комсомола Талыпов.
Находившиеся в лагере греки и болгары стали говорить, что во всем виноваты татары: «Это у них были добровольцы, это они помогали немцам, поэтому их и выселили, а мы невиновные, мы – чистые». В конце концов такие разговоры закончились дракой. Этих крикунов мы побили и в сердцах предупредили, что скоро настанет и их час. Как в воду глядели! Ровно через месяц после трагедии 18 мая, 18 июня мы проснулись от какого-то шума в городе. Оказалось, что выселяют болгар и греков. Причем действуют точно такими же методами, как и с крымскими татарами.
