Всякий раз я обретаю форму юродивого, деревенского дурачка, – словом, человека, на которого никто не смотрит серьёзно. И это удобная оболочка для хранителя сокровищ монахов, отобранных у них Князем Тьмы.
Всякий раз спутницей моей по жизни идёт Варвара, которая и является главной хранительницей. Я же при ней для услаждения чувства мести Зла Добру, чтобы ощущать и чувствовать победу Тьмы над Светом, и мучиться от осознания своего бессилия. Я всё ещё добро, но добро уже бессильное, безучастное, развенчанное злом. Я – добро, приговорённое к казни…
В моей голове впервые после долгого перерыва родились строчки, хотя я думал, что уже навсегда разучился сочинять стихи:
Вдруг чья-то тень мелькнула за окошком, на мгновенье заслонив падающий в баньку лучик света. Пастух встрепенулся:
– Варвара!.. Мне надо уходить… Нам обоим несдобровать, если она увидит нас вместе!..
Он бросил это мне на ходу, уже метнувшись к тыльной двери, ведущей к речке, из которой и появился.
Обе двери открылись одновременно. В одну кто-то входил, в другую убегал мой странный собеседник. И я, словно на перепутье странник, замер на полатях, ни жив – ни мёртв, в трепетном страхе ожидая, что же произойдёт в следующий миг.
Сердце остановилось и ушло в пятки.
Что-то теперь побудило меня срочно позвонить Веронике, и я начал мучительно вспоминать, есть ли у неё телефон, и какой у него номер.
Этого сделать так и не удалось, но тревожный, щемящий в груди глубокой тоской, вопрос: «Вернулась ли она или нет?» – не давал теперь мне покоя.
Бесцельно, сам не зная куда, побрёл я весь в смятении. И в печали своей не заметил, как вскоре оказался где-то в городе, в районе, который показался мне даже поначалу незнакомым. Но едва я узнал его, как ноги мои сами пошли, неся меня вперёд. И вскоре я оказался перед серой невзрачной пятиэтажкой, в одной из квартир которой родилась и, быть может, теплилась ещё моя, пожалуй, самая сильная, при всей той краткости и ослепительности счастливого сияния, любовь.
Теперь я уже не мог сдерживать своего волнения, стремительно взлетел по лестнице и оказался на площадке у её двери. Сердце бешено застучало в груди, не давая расслышать, что происходит в квартире. Затаив дыхание, отчего гулкие его удары стали раздаваться в самой голове, в висках, я постучался.
Эхо стука моего в дверь разнеслось по пустому подъезду, тоскливо и одиноко, и затихло, не дождавшись ответа. Я постучался ещё раз, и ещё, но все попытки мои остались без результата.
Долго стоял я у двери, чувствуя, как всё опускается в душе, потом пошёл, медленно ступая со ступеньки на ступеньку.
Вдруг за спиной раздался щелчок, и дверь в квартиру Вероники отворилась.
На пороге стояла незнакомая женщина и пристально на меня смотрела.
– Простите, а Вероника дома? – скороговоркой выпалил я, точно боясь, что появившаяся пожилая дама исчезнет, как приведение, и в то же время пытаясь сообразить, кем она может приходиться девушке.
Женщина ничего не отвечала мне и всё также, не мигая словно змея, продолжала глядеть на меня своими выпученными на выкате глазами.
Я замялся в смущении, не понимая причины её странного поведения.
– Тебе чего? – может быть, не расслышав моего вопроса, вдруг фамильярно обратилась ко мне тётка.
– Веронику, пожалуйста, попросите выйти! – нарочито вежливо ответил я.
– А ее, наверное, нету, – равнодушно произнесла женщина.
– Как это, наверное, нету? – удивился я.
– А так… Прежние хозяева съехали несколько дней назад. Теперь здесь живу я.
Удивлённый услышанным, я снова поднялся на площадку. Вид у меня, видимо, был такой, что женщина предложила мне:
– Да ты пройди, если не веришь, сам посмотри!..
Я вошёл в квартиру, заинтригованный догадкой, что жизнь моя движется по какому-то заколдованному кругу, и увиденное повергло меня в окончательное отчаяние.
Уже с прихожей начинались следы беспорядка, какой всегда остается в покинутых жилищах: голые, ободранные стены, проявившиеся сразу же изъяны постройки, разбросанные в беспорядке мелкие вещи, какие-то бумаги, газеты, обрывки проводов, верёвки, коробочки и поломанные, непригодные уже ящики, гвозди и шурупы, сиротливо торчащие из деревянных пробок в стенах на тех местах, где когда-то висело бра и вешалка для одежды.
Комнаты квартиры пребывали в таком же состоянии, и от этого унылого, безнадёжного разорения на душе больно защемило и стало горько. Острое одиночество овладело мной при виде всего этого.
Я обошёл квартиру, заглянув в комнату, где жила Вероника с братом. Её обшарпанный, брошенный вид, пустота пыльного неживого воздуха, недвижимо, непробудно стоящего в четырёх стенах, повергли меня в особое уныние.
Далёкий теперь летний вечер, проведённый здесь однажды, совсем некстати всплыл откуда-то из глубины моей памяти.
