Святые отцы не советуют нам воздерживаться от молитвы за наших братьев, отошедших во грехах. В конце концов, кто ведает глубину души другого человека? Кто знает, что произошло в его душе в последние минуты жизни? Кто знает, насколько грешен был наш близкий, когда предал дух, и как именно продолжал работать над его сердцем человеколюбивый Господь, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1 Тим. 2, 4)? Но, как бы то ни было, когда мы молимся за наших братьев и сестер, отшедших в вечность неприготовленными, то совершаем священное и богоугодное действие.
А преподобному Паисию Великому — независимо от того, покаялся человек перед смертью или нет, — молиться очень хорошо. И Канон ему читать, и просто молиться:
«Несомненно, что человек, который жил, скажем так,
Человек же, который разрушал Божий мир и самого себя, пресмыкался по земле в кругу животных интересов, — не сможет быть с Богом. Он и на земле бежал от Бога, прятался. Почему мы должны думать, что в ином мире он обратится к Богу? Его душа будет находиться в аду, а ад — это и есть не что иное, как состояние отчужденности от Бога, замкнутости на себе.
Может быть, кто-то думает, что на том свете человек не сможет „пить, есть и веселиться“, вот душа и обратится к Богу. Православная Церковь учит иначе. Душа грешника не потому не будет обращаться к Богу, что Он этого не хочет. Скорее, человек просто этого не умеет. В земной жизни душа приняла вектором движения удаление от Бога, в эгоистическую самоизоляцию. Душа не хотела и не умела быть открытой другим и Богу. А такая отчужденность от людей и Бога переходит и в посмертное бытие. И хотя в этом бытии никакого сомнения в существовании Бога не останется, но душа грешника не может приблизиться к Богу. С нашим переходом в иную жизнь дверь к исповеди и покаянию закрыта окончательно. В аду покаяние невозможно.
Этой истине Господь нас и учит двумя назидательными притчами: о богаче и бедном Лазаре (Лк. 16, 19–31) и о десяти девах (Мф. 25, 1-12). Эти притчи подчеркивают, что только нынешняя жизнь есть время борьбы за освящение души».
Милостыню за души усопших братьев всегда приносила Церковь Христова. И ветхозаветные люди творили милостыню в память усопших — но с некоторыми ограничениями.
Святитель Иоанн Златоуст, удерживая христиан от «лукавого плача», стенаний и рыданий, говорит: «Ты хочешь почтить усопшего? Почти его не плачем и рыданиями, но милостынями, благодеяниями, служениями». Тому, кто преставился во грехах, мы можем как-то помочь не только постоянными молитвами, но и милостыней: чтобы его наказание стало более выносимым, «чтобы терпимой стала для него геенна». И даже если он недостоин, Бог пожалеет нас. Если Апостол Павел помиловал и простил человека по молитвам других, то тем более должны это делать мы.
Чем тяжелее ответственность умершего за грехи, тем большую милостыню должны мы за него принести. «Не о памятниках, не о надгробных украшениях будем заботиться, — увещевает святитель. — Ты собери вдовиц — вот наилучший памятник! Скажи им имя покойного, пусть все творят за него молитвы и моления. Это преклонит на милость Бога, хотя и не он сам, а другой за него совершает милостыню. Это сообразно с человеколюбием Божиим… Многие получили пользу от милостынь, совершаемых за них другими» И заключает: «Не напрасны бывают приношения за умерших, не напрасны молитвы, не напрасны милостыни». В другом месте, побуждая верующих совершать панихиды по усопшим, он советовал постоянно за них подавать и милостыню. Ибо это приношение доставляет им «некое утешение».
