– Нет. Я думала об этом, но ведь Питер сам мог показать их ему и все же не сделал этого. Если он решил не показывать, то и я не должна. – Она внимательно посмотрела на Гамаша. – А что? Вы считаете, нужно?
Гамаш помедлил с ответом:
– Не знаю. По правде говоря, не вижу в этом особого проку. Просто мне любопытно.
– Что именно?
– Что о них скажет Шартран, – признался он. – А вам – нет?
– «Любопытно» не то слово, – усмехнулась Клара. – Скорее страшновато.
– По-вашему, они так плохи?
– По-моему, они странные.
– И что тут страшного? – спросил он.
Клара поразмыслила над его вопросом, взвешивая холсты в руке.
– Боюсь, что люди, увидев их, подумают, что Питер рехнулся.
Гамаш открыл рот, но снова его закрыл.
– Валяйте, – сказала она. – Говорите, что у вас на уме. Питер рехнулся.
– Нет, – возразил Гамаш. – Нет. Я собирался сказать кое-что другое.
– И что же такое вы собирались сказать?
Клара вовсе не ершилась, она действительно хотела знать.
– «Воинственные матки», – произнес Гамаш.
Клара уставилась на него. Она могла бы всю оставшуюся жизнь гадать, что собирается сказать Арман, но никогда бы не додумалась до этих двух слов.
– «Воинственные матки»? – повторила она. – А они-то тут при чем?
– Несколько лет назад вы сделали серию скульптур, – напомнил он. – Это были матки разных размеров. Вы украсили их перьями, кожей, кусочками мыла необычной формы, наклейками, листьями, кружевами и бог знает чем еще. И представили их на художественной выставке.
– Да, – рассмеялась Клара. – Как ни странно, я их все еще храню. Хотела подарить одну матери Питера на Рождество, но струсила. – Она снова рассмеялась. – Делать-то я их могу, а у меня самой ее нет. Воинственной матки то есть.
– Эта серия возникла не так уж давно, – напомнил ей Гамаш.
– Верно.
– Вы не жалеете, что сделали ее?
– Конечно нет. Это было так весело. И удивительно воодушевляюще. Все считали, что я валяю дурака, но это было нечто совсем другое.
– И что же?
– Очередная ступенька лестницы.
Гамаш кивнул и поднялся. Но прежде чем уйти, он наклонился и шепнул Кларе на ухо:
– И я уверен, все вокруг думали, что вы рехнулись.
– Он был не просто ненормальный, – сказал профессор Мэсси. – Он был душевнобольной.
Он перевел взгляд с одной женщины на другую. Они сидели в его учебной мастерской в колледже. Профессор уступил Рут свой любимый стул. Тот, что стоял перед открытым пространством, занятым свертками защитной пленки для пола, мольбертами, засохшими палитрами. В углу лежали стопки чистых холстов, а по стенам висели в произвольном порядке собственные картины Мэсси, необрамленные. Они радовали глаз, оживляли и согревали помещение.
– И это была не какая-то шуточная болезнь, – продолжал профессор. – Тут дело не в эксцентричности. Он стал опасен.
– Опасен? То есть склонен к насилию? – спросила Рейн-Мари.
Она изо всех сил пыталась удержать внимание пожилого профессора, но он никак не мог сосредоточиться на ней надолго. Его взгляд то и дело возвращался назад.
К Рут.
А Рут, со своей стороны, совсем потеряла разум. Но, как показалось Рейн-Мари, обрела сердце.
Старая поэтесса захихикала, когда профессор Мэсси пожал ей руку.
Они приехали получасом ранее, без предупреждения, хотя Рейн-Мари позвонила секретарю узнать, будет ли профессор на месте.
Он был на месте.
По-видимому, он всегда был на месте. И теперь Рейн-Мари стала замечать другие вещи. Подушку и аккуратно уложенные поверх нее одеяла рядом с потрепанным диваном.
Микроволновку на столе рядом с заляпанной красками раковиной. Электроплитку. Маленький холодильник.
Она оглядела классную комнату и поняла, что та похожа скорее на мастерскую, чем на аудиторию. И скорее на чердачное помещение – жилое помещение, – чем на мастерскую.
Рейн-Мари снова посмотрела на старика. На нем идеально сидели отглаженные вельветовые брюки, накрахмаленная хлопчатобумажная рубашка, легкий вязаный жилет. Все чисто. Аккуратно.
Как же так получилось? Были ли у него когда-нибудь жена и дети? Дом в Аннексе?[76]
Может быть, дети уехали. Жена умерла.
А он перестал ездить домой. И мастерская превратилась в его дом. Здесь его окружали знакомые успокаивающие запахи. И чистые холсты. Сюда в любой час могли заявиться студенты. Задавать ему вопросы. Выпить пива, съесть сэндвич и поговорить о претенциозной чепухе.
Рейн-Мари взглянула на холст на мольберте.
Как давно он находится там пустой?
– Нет, не к насилию, – ответил профессор Мэсси. – По крайней мере, не к физическому. Пока. Но мы не могли рисковать. Себастьян Норман склонен к мессианству. Он из тех людей, кто придерживается твердых, непоколебимых взглядов. Мы, конечно, не знали этого, когда нанимали его. Он должен был преподавать теорию живописи. Вы можете подумать, вполне безобидный курс. – Мэсси улыбнулся. – Мы, видимо, не очень четко объяснили ему, что он должен преподавать теорию живописи, а не свою собственную. И довольно быстро поняли, что у нас с ним проблема.
– В чем она заключалась? – спросила Рейн-Мари.
