Клара протянула руку и медленно повернула картину. Подобно тому, как вращается Земля. Медленно. Вокруг своей оси. Пока день не обернулся ночью. Улыбки нахмурились. Смех превратился в печаль. Небеса – в воду.
– О.
Это было все, что сказал Шартран, да больше и не требовалось. Выражение его лица говорило само за себя. Как и внезапно напрягшееся тело.
Гамаш почувствовал, как завибрировал телефон в кармане. Извинившись, он вышел.
– Bonjour. Рейн-Мари?
– Oui. Мы в зале ожидания аэропорта. Ближайшим рейсом возвращаемся в Монреаль. Хотела тебе рассказать в двух словах.
– Как все прошло?
– Пока непонятно.
Она кратко сообщила ему о посещении колледжа и о профессоре Мэсси. А также о профессоре Нормане.
– Значит, он из Квебека, – отметил Арман. – Но они не знают, откуда именно?
– В администрации ищут, – сказала Рейн-Мари. – Секретарь сейчас немножко занята. Готовится к отпуску, но я ее, кажется, убедила найти личное дело профессора Нормана. Старые дела не занесены в компьютер, так что ей придется искать вручную.
– И она готова этим заняться?
– Скажи, Арман, ты ведь обойдешься одной почкой?
Он скорчил гримасу:
– Возможно, если это единственная часть тела, которую ты ей предложила.
В трубке раздался смех Рейн-Мари, и Гамаш, улыбнувшись, повернулся в ее сторону. На заднем фоне послышался голос диктора, объявляющего посадку на рейс.
– Арман, что ты знаешь о музах?
– О музах?
Ему показалось, что он неправильно расслышал ее за шумом в зале. Но тут прозвучал другой, более четкий голос:
– Кончай болтать, бога ради.
– Это Рут?
– Она летала со мной. Кажется, она влюбилась в профессора Мэсси.
– Рут?
– Да-да. Видел бы ты ее. Краснела и хихикала. Они даже вдвоем цитировали ее стихотворение. «Я сижу, где посажена…» Ты его знаешь.
– Рут?!
– Давай живее, – раздался тот же ворчливый голос. – Если мы сядем сейчас, то успеем выпить виски, прежде чем эта хреновина взлетит.
Рут.
– Мне пора, – сказала Рейн-Мари. – Из дома позвоню и расскажу подробнее. Профессор Мэсси дал мне ежегодник. Буду разглядывать его в полете.
– Merci, – сказал он в трубку. – Merci.
Но Рейн-Мари уже отключилась.
Гамаш вернулся в кабинет и увидел, что четверо остальных склонились над второй картиной.
– Есть что-нибудь? – спросил он.
– Ничего. – Шартран покачал головой и выпрямился, словно оттолкнувшись от картины. – Бедняга Питер.
Клара посмотрела на Гамаша страдальческим взглядом. У нее было такое ощущение, словно грязное белье Питера выволокли на обозрение.
– А у вас? – спросил Жан Ги, показывая на телефон в руке шефа.
– Звонила Рейн-Мари. Она и Рут садятся в самолет и возвращаются в Монреаль.
– Рут? – спросила Клара.
– Да, она летала вместе с Рейн-Мари. Похоже, она приглянулась профессору Мэсси.
– Он казался таким здравомыслящим, – удивленно произнесла Мирна, качая головой. – Он все еще жив?
– Жив-жив, – ответил Гамаш. – Рут даже хихикала.
– И без всяких «тупиц»? – спросил Жан Ги. – Без «жопоголовых»? Наверное, это любовь. Или ненависть.
– Рейн-Мари выяснила что-нибудь? – поинтересовалась Клара.
– Только то, что профессор Норман считался неуравновешенным. Он преподавал теорию живописи. Он родом из Квебека. Она ждет сообщения, откуда именно.
– Я и забыла, – сказала Клара. – Он говорил с необычным акцентом. Трудно понять с каким.
– Когда объявили посадку на рейс, Рейн-Мари спросила, знаю ли я что-нибудь о музах, – сказал Гамаш. – Вам это что-нибудь говорит?
– Имеется в виду ресторанчик «Ла Мюз»? – спросила Мирна.
– Нет, она говорила о греческих богинях.
Клара фыркнула:
– Господи, и об этом я тоже забыла. Профессор Норман был одержим музами. Питер все над ним насмехался.
– А что тут такого забавного? – спросила Мирна. – Разве у большинства художников нет музы?
– Да, конечно, но у Нормана это превратилось в настоящую манию. Нечто вроде необходимого условия.
– Предполагается, что муза вдохновляет художника, верно? – спросил Жан Ги.
– Oui, – ответил Шартран. – У Мане была Викторина, а у Уистлера – Джоанна Хиффернан…[78] – Он помолчал. – Странно.
– Что именно? – спросил Гамаш.
– Обе женщины вдохновили художников на картины, которые оказались в парижском «Салоне отверженных».
– Вот вам и музы, – заметил Жан Ги.
– Но есть множество других примеров, – продолжил Шартран. – И даже те две картины, о которых я говорил, тоже со временем были признаны гениальными.
– Из-за муз? – скептически произнес Жан Ги. – Вы не думаете, что талант художников все же сыграл тут какую-то роль?
– Absolument[79], – подтвердил Шартран. – Но когда великий художник встречает свою музу, происходит что-то волшебное.
«Опять это слово, – подумал Гамаш. – „Волшебство“».
Клара слушала Шартрана, который пытался объяснить необъяснимое, и невольно поглядывала на Бовуара. Жан Ги был так похож на Питера, во многих отношениях.
Питер не верил в муз. Он верил в технику и дисциплину. Он верил в цветовой круг и правила перспективы. Он верил в работу до седьмого пота. А не в какое-то мифическое, волшебное существо, которое сделает его более успешным художником. Он считал это абсурдом.
