Пани Ирена вдруг засмеялась.
— Нынче все чего-нибудь да требуют. Одни, как ваш муж, собираются идти навстречу гетману Хмельницкому, другие хотят оборонять переправы у Вислы, третьи — сесть в Варшаве. Но все говоруны только и знают, что укладывают сундуки да отправляют их на возах в укромные места, где наготове шхуны и дубасы. Это не мои слова, так говорят на улицах Варшавы.
— Ужасные времена! — пани Фирлей прижала пальцы к вискам. — Около Люблина казаками заняты Ленчна, Ухане. Неспокойно в Мозовии. Под самой Варшавой бродят тысячи разбойников из мужиков.
— У всех теперь на устах слова Радзивилла, — сказала пани Ирена. — Он якобы где-то обмолвился, что, покажись ныне под Варшавой полк казаков, все бы бежали, как крысы.
— Это не стиль Радзивилла! — презрительно сощурила глаза княгиня Гризельда: ей не нравилась Деревинская. — В ваших словах много яда. Но что вы посоветовали бы делать?
Пани Ирена понимала: это слишком много — нажить за день двух таких врагов, королеву и княгиню, но сдерживаться она больше не могла.
— Вам я посоветовала бы бежать, — сказала она, улыбаясь. — Князь Иеремия бегал по всей Украине и уцелел.
— Пани Деревинская потеряла все свое состояние! — поспешила на выручку своему другу сердца пани Фирлей.
— Сколько вы потеряли? — спросила княгиня Гризельда. — Мы потеряли десятки городов, и, однако, князь Иеремия не пал духом. Он готовится к новым сражениям. Польское войско не привыкло отступать, потому поражения столь удручающи. Да ведь моему мужу и не дали власти над войсками. Он воевал своими силами, на свой страх и риск. Зачастую один защищая всю Речь Посполитую от многих орд, казачьих и татарских.
— Простите меня! — поклонилась пани Ирена. — От этих ужасов многие из нас совершенно теряют головы. Ради Бога простите! Я знаю — князь Иеремия святой человек!
Это было сказано так искренне, такой аскетизм запечатлелся вдруг на лице пани Ирены, что княгиня простила ей разом все дерзости.
— Давайте помолимся! — Пани Ирена опустилась перед распятием на колени и услышала, как у нее за спиной встают на колени княгиня Гризельда и пани Фирлей.
На очередном заседании сената с пламенной речью выступил брацлавский воевода Адам Кисель:
— Необходимость заставляет снова вступить в переговоры с казаками, но переговоры невозможно вести от имени речи Посполитой, сказал он. — Надо прежде избрать короля. Не говорю, того или другого, а кого Бог на душу положит. Хмельницкого в наших документах титулуют «старшим войска Речи Посполитой», а сам он свои бумаги подписывает: «старший войска короля его милости». Соблаговолите же увидеть наконец, что у этих хлопов республика ничего не стоит. «А що то есть Ржечь Посполита? — говорят они. — И мы также Ржечь Посполита. Але король, то у нас пан!» Король для них нечто божественное. И только воли короля они послушают!.. Вы боитесь злоупотреблений королевской власти, хлопочете о гарантиях. Есть немало средств добиться подобных гарантий. Но если вместо скорейшего избрания короля станем заниматься рассмотрением возможных злоупотреблений, то все права наши пойдут к дьяволу, вольности — к двум чертям, а наши шеи — под острую саблю пана Богдана.
Снова начались речи, в которых предлагались разные варианты все тех же мер: «Идти под осажденное казаками Замостье, укреплять переправы на Висле, купить наемников для удержания Варшавы…»
Канцлер Оссолинский, чтоб сдвинуть сейм с мертвой точки, предоставил слово очевидцу из Покутья, шляхтичу Корчинскому. Этого шляхтича захватили восставшие мужики, повели на суд к своему предводителю Семену Высочану, но ему удалось бежать.
— Хлопский магнат Высочан, — сказал пан Корчинский, — взял Пнивский замок, перебил шляхту. В загоне Высочана крестьяне Пнивья, Пасечной, Горохолины, Ляховец, Жураков. Загон хорошо организован и вооружен, численность его превышает пятнадцать тысяч. И таких загонов ныне много. Есть загон Яремии Поповича, есть полк попа Василия, есть полки Максима Чеваги и попа Корытко. Эти полки и загоны взяли замки в Отынии, Палагичах, Обертине, Заболотове. В Печенижине бунтовщики разгромили замок его милости Станислава Потоцкого…
Пана Корчинского прервал вбежавший гонец:
— Казаки подошли к Бресту и Кобрину!
Тотчас было предложено начать сборы войска. Сразу же велась запись. И опять было чему удивляться! Богатейшие из богатейших, владетели тысяч и десятков тысяч душ давали, самое большее, по сто, сто пятьдесят человек. Один из Радзивиллов расщедрился на две сотни, и только канцлер Оссолинский, беднейший из магнатов, дал все, что мог, — шестьсот человек.
Канцлер сказал сейму не без укора:
— Когда нам плохо, мы тотчас даем деньги и бьем тревогу. А как выйдем из шатра, то все забываем за стаканом вина. Отчего же это? У меня есть ответ на вопрос. От продолжительного мира, во время которого мы научились хозяйничать по-немецки, болтать по-итальянски и душиться по-французски.
Посчитав эти слова оскорбительными, сейм покинули карлисты во главе с подканцлером Станиславом Лещинским.
