Бочком и не вовремя в кабинет протиснулась худая фигура коменданта. Вечная фигура коменданта в вечно черном костюме, с темными и вечно печальными глазами. Нет, сегодня в нем была, как сказала бы корреспондент Холстянникова, оригиналинка — вздыбленная челка, словно он всю ночь проспал лицом в подушку.
— Сергей Георгиевич, в буфет апельсин привезли…
— Некогда, — вежливо улыбнулся Рябинин.
— Теперь, конечно, не до апельсинов, — согласился комендант.
— Что вы имеете в виду?
— Капусту пора квасить.
— Капусту?
— Граждане «Жигулями» закупают. А у кого нет машины везут в детских колясках. А у кого нет колясок, несут в рюкзаках.
И промелькнуло, исчезая…
…Один думает о засолке капусты. Другой — о жизни, которая коротка, как прошмыгнувшее лето…
Впрочем, комендант пришел вовремя: ждать Калязину утомительнее, чем беседовать с человеком.
— Александр Иванович, в телепатию верите?
— Это которая на расстоянии?
— И без проводов.
— Без проводов череп не пробить.
— Да, бывают крепкие.
— А ежели за тыщу километров, то помех много.
— Ну а если через спутник связи?
— Телевизору мешать запрещено.
— Выходит, в телепатию не верите?
— Со мной тоже одна клептомания стряслась…
— Какая?
Александр Иванович переступил с ноги на ногу — он никогда не садился и мог, слава богу, исчезнуть мгновенно.
— Был я материально ответственной личностью. Везу как-то из банка на буровую получку в сумме шести тысяч. Глянь, а сумки с деньгами нет. Меня тут кровавый пот прошиб. Весь «газик» перерыл… И слышу с высей глас покойного батюшки: «Сашка, бараний лоб, вернись на седьмой километр». Велел я шоферу завернуть, а сам гляжу на спидометр. На седьмом километре велю стоять. В кювете, в лопухах, лежит моя сумочка. Такой вот кандибобер вышел.
— Странный кандибобер.
— А его посадили.
— Кого?
— Шоферюгу-то, который мою сумку в лопухи зателепатил…
Рябинин посмотрел на часы. Когда он поднял глаза, то коменданта уже не было. Четверть двенадцатого… Он снял трубку и набрал ее домашний номер никого. Тогда позвонил в эпидстанцию, где ему ответили, что Калязиной сегодня не будет. И тогда его волнение перешло в беспокойство.
— Не идет? — спросила помощник прокурора Базалова, как-то по-хозяйски заполняя кабинетик своей дородной фигурой и не менее дородной сумкой.
— Не идет, — слабо улыбнулся Рябинин.
— Лучше с убийцей иметь дело, чем с такой…
— Перед вызванными неудобно.
— Про нее уже в городской прокуратуре говорят.
Он знал, что говорят. И про него говорят. Это они еще не знали о сквашенной цистерне молока.
Базалова тяжело опустилась на один из многочисленных стульев. Вернее, на два стула. Полные руки в легком платьице — она еще жила летом обхватили, казалось бы, неохватную сумку. Что там? Кодексы и прокурорские бланки или ощипанные бройлеры с бутылками ряженки?
— Вся в заботах. — Она перехватила его взгляд.
— Плохо.
— Почему плохо?
— Нельзя быть в заботах всей, — оттенил он последнее слово.
— Сам-то тоже хлопочешь.
— И плохо. Заботы должны быть для нас, а не мы для забот. Уметь подняться над заботами.
Кому он говорит — Базаловой или себе?
— Ты ведь размышляешь о жизненном смысле, — жеманно улыбнулась она, словно он предложил ей прийти на свидание.
— А ты о чем?
— А вот о чем. — Она раскрыла сумку и вытащила бройлера, ощипанного. И о телепатии мне думать некогда.
— Я вот думаю, — вздохнул он.
— Сережа, есть солидные люди, которые верят во всякую чувствительную сверхпроводимость…
— А сама-то веришь?
— Я-то? Нет. Но эпизод со мною был…
Возможно, и был, а возможно, пришла его поддержать по доброте душевной. Что бы он делал без них. Без своих товарищей, в этом трехмерном кабинетике… И Демидова придет…
— Пять лет назад проснулась я ночью от звука упавшей пустой бутылки. Думаю, где-то на улице… Но мне сделалось так страшно… Уснула с трудом. Что же оказалось? Этой ночью в другом городе умерла моя мама. Она поднялась с кровати, подошла к столу и там упала. И рукой смахнула со стола пустую бутылку. Как ты это объяснишь?
— Я устал объяснять письменно…
Половина двенадцатого…
— Подожди еще с полчасика, — сказала Базалова, выразив уже у двери сочувствие лицом, фигурой и даже сумкой.
Полчасика он подождет… Хотя бы потому, что делать больше нечего. А что потом? Случилось что с ней? Опять не идет умышленно? Послать милицию. Но где Калязину искать?
— Зря ты не куришь, — сказала Демидова, закуривая.
Он промолчал. Разве перечислишь все, что он делает зря… Или что он зря не делает.
— А почему не доставишь ее приводом?
— До сих пор не было законных оснований.
— Цацкаешься.
— Бери дело, — пошутил он; ему казалось, что пошутил.
— Свои есть. Была бы помоложе — и твое бы взяла.
— Мария Федоровна, ты не стареешь.
— Не старею, а с годами как-то становлюсь страшнее.
Он посмотрел на нее внимательно, как и на вальяжную Базалову. Худое тело зафутлярено во всесезонный китель. Простейшая стрижка. Ни помады, ни пудры, ни краски. И видимо не пользовалась духами. Да и для чего ей духи-то?.. Для допросов?
