Они ждали ее смеха или хотя бы улыбки. Но, помолчав, Анна Григорьевна задумчиво согласилась:
— Глаз бывает очень вредный. В нашем селе Перерытое жила тетка Баиха. Посмотрит на ведро парного молока — и все, простокваша. Глянет на четверть самогона — и все, можно не пить, в нем ни одного градуса не осталось. Лягушек взглядом убивала…
— Вредный пережиток, — не выдержал Леденцов.
Петельников воззрился на рыжую копну волос.
— Я к тому, товарищ капитан, что, допустим, ведро можно сквасить и взглядом, а цистерну литров на пятьсот взгляд одного человека не возьмет.
— Могли плохо и вымыть, — заметила хозяйка.
— А Калязина покупала молоко до прихода в прокуратуру, уже зная, что оно кислое, — добавила Кашина.
Петельников опустил руку в карман, достал несколько фотографий Калязиной и рассыпал из перед Анной Григорьевной:
— Видели эту женщину?
— Нет.
— Молоко она когда-нибудь брала?
— Не запомнилась.
Хозяйка виновато оглядела гостей, которых ей так не хотелось огорчать.
— Анна Григорьевна, я потом запишу рецептик этого печенья? — спросила Кашина.
— Ради бога…
Тут Петельников обратил внимание на это печенье, которого в громадном блюде осталось несколько штучек. Леденцов жевал его с праздничным воодушевлением.
— Корица-то вредна, — буркнул ему Петельников.
— А что от нее?
— Корой покроешься.
— Пусть кушает, я еще принесу.
— Ему уже хватит. Анна Григорьевна, вспомните какие-нибудь детали того дня, которые показались вам необычными.
— Да нет таких деталей…
— Тогда расскажите подробно, как шла торговля.
— Обыкновенно. Стоит очередь, я наливаю в бидоны, получаю деньги… Бывает, что у меня нет сдачи. Тогда покупатель идет менять в булочную или ждет, пока я насобираю рублей. Ну случается, краник заедает. Беру молоточек, стукну раз… Чей-нибудь бидон пролью, бывает… А что еще?
Петельников вздохнул. Хозяйка опять виновато поежилась от неумения им угодить.
— Анна Григорьевна, абажур сами делали? — обрадовалась Кашина.
— Все сама, кроме каркаса, — тоже обрадовалась хозяйка, уходя от непонятной для нее беседы.
— Очень мило…
— Товарищ капитан, разрешите задать хозяюшке вопросик?
— Пусть парнишка разузнает, — поддержала она.
Петельников кивнул.
— Анна Григорьевна, погода какая стояла?
— Тепло было, не по-осеннему.
— А в чем вы были одеты?
— Юбка, курточка, а сверху белый халат…
Петельников и Кашина переглянулись. Леденцов это заметил и быстро проговорил:
— В нашем деле важны мелочи, товарищ капитан.
— Правильно, об этом и в кино показывают, — подтвердила хозяйка, всплеснула руками и суетливо зачастила: — Вспомнила, господи! Часов этак в одиннадцать подходил задумчивый мужчина в очках, выпил стакан молока и сильно огорчился, что первая цистерна скисла. Все спрашивал, как да почему…
— Какой он из себя? — оживился Леденцов, хватаясь за вздыбленный чуб.
— Это Рябинин, — вставил Петельников.
— Вопрос снимается. А в тот день краник заедало?
— Да его на дню несколько раз заедает.
— Постукивали?
— Постукивала.
— А молоточек где лежал?
— На цистерне, пломбу там я срывала.
— За молоточком сами лазали?
Анна Григорьевна задумалась:
— Мне-то некогда. Кого-то просила… А-а, мужчина поднялся.
— Не женщина?
— Нет-нет.
— Это было до скисания или после?
— До, еще до.
— Какой мужчина из себя?
— Нормальный, как и все.
— Шатен, брюнет или как я? Одет в плащ, в полупальто или в мужской брючный костюм?
— Когда я торгую, то от всего отрешена. Знаю, что мужчина лазил, а глаз на него и не поднимала.
— Лимит вопросов исчерпан, — успокоился Леденцов, посматривая на пустое блюдо.
— Спасибо, Анна Григорьевна, — поблагодарил Петельников, уже отодвигаясь от стола. — Последний вопрос: молоток лежал на крышке цистерны?
— Да.
— А она была открыта?
— Прикрыта.
— Ее можно было приподнять?
— Можно…
— Вилена, бери рецепт печенья. Испечешь — пригласи Анну Григорьевну и меня с Леденцовым. Только для Леденцова пеки этой сдобы пару ведер.
В прихожей, надевая плащ, Петельников вполголоса похвалил:
— Молодец, Леденцов.
— Нас же интересует не мужчина, а Калязина.
— Неизвестно, что нас интересует.
— Вы, товарищ капитан, считаете, что я дурак, которого сразу видно. А меня сразу не видно. У меня такой стиль — работать под дурачка.
— Иногда ты уж слишком вживаешься в образ.
Из дневника следователя. Сны бывают фантастические, глупейшие, бессвязные, кошмарные, интересные… А бывает сон цельный, какой-то художественный, с началом и концом, как небольшой рассказ…
Якобы хватают меня с двух сторон ангел и сатана (уж не Калязина ли телепнула мне этот сон?). Ангел тащит в свою сторону, а дьявол в свою. Я упираюсь, что-то объясняю… Скажу приятное ангелу — он меня тянет; скажу приятное черту — он волокет. Я их не боюсь. Они вроде бы мне знакомы, только один светленький, а второй черненький.
И все-таки черт перетянул. Захихикал, затрясся и зачастил: «Поджарю тебя, поджарю…» А я ставлю ему условие: «Только не на маргарине, а на сливочном».
Вот какой я храбрый — во сне.
