— Что вас интересует?
— Вот этот перстенек на кругленькую сумму. Я ведь их всю жизнь добывал на Севере. А жена не верит. Какие такие алмазы? Добывал-добывал, а она их и не видела…
Вера Михайловна здесь, в тишине, полюбила разговорчивых покупателей. Особенно интересных, откуда-нибудь приехавших, вот как этот дядечка с Севера.
— Теперь я пенс…
— Кто?
— Пенс, говорю, на пенсии, значит. Деньжат заработал, лежат втуне, процентами обрастают. А жена алмаза век не видела, хотя я их добывал. Отсюда и мыслишка купить ей бриллиантик, чтобы знала, на что наши с ней северные годы ушли.
— Покупайте, — согласилась Вера Михайловна.
Он вертел перстень, смотрел его на свет, прищуривался, приглядывался и шумно вздыхал.
— Откровенно говоря, я видел сырые алмазы, а в граненых-то не очень разбираюсь…
— Зачем в них разбираться? Вы оценивайте красоту.
— Вот я и оцениваю, — не совсем уверенно согласился покупатель.
Вера Михайловна представила… Не представила, а как-то допустила такую невероятную возможность… Нет, не возможность, а вообразила сон с открытыми глазами — ей дарят двенадцатитысячный бриллиант. Кто дарит? Ах, это не так уж и важно. Допустим, не северянин, а какой-нибудь южанин. «Не уезжай ты, мой голубчик…»
— Это не алмаз, — сказал вдруг покупатель.
— Это бриллиант.
— По-моему, это и не бриллиант, — повторил он с добродушной улыбкой.
— Что? — не поняла вдруг она.
— Ей-богу!
Вера Михайловна решительно взяла перстень:
— Если вещь не нравится, то ее лучше не покупать.
— Зря вы обижаетесь на пенса…
— Гражданин, у нас ведь государственный магазин, а не частная лавочка.
— И все-таки это не алмаз. Я на них собаку съел.
Он что, шутит? Лицо круглое, облитое здоровым румянцем ветров и морозов. Улыбается располагающе. Может быть, разыгрывает? Мол, двенадцать тысяч, а за что — за кварц?
— Мы только первого апреля продаем кварц за бриллианты, — пошутила и она.
— Да на кольце ни пробы нет, ни маркировки…
Вера Михайловна схватила перстень, поднесла к глазам и начала скользить взглядом по его полированным поверхностям. Чистый, гладкий, белый металл… Никаких букв и цифр не было.
— Что же это, по-вашему? — тихо спросила она въедливого покупателя.
— Только не алмаз…
— Людочка! — крикнула Вера Михайловна таким голосом, что прибежали и Людочка, и продавщица из отдела янтаря, и директор…
Они поочередно разглядывали перстень, а Вера Михайловна потерянно смотрела на дурацкого пенса, который заварил всю эту кашу.
— Стекляшка? — Людочка всплеснула руками.
— Перстень подменили.
Кто это сказал? Директор. Какие глупости, кто мог подменить…
— Кто подменил? — все-таки спросила она.
— Вам лучше знать, — отрезал директор.
Вере Михайловне стало вдруг жарко. Нет, это не ей жарко — это полыхнул жаром пол, и горячий поток воздуха, как от летней земли, пошел вверх, застилая человеческие лица. Она их видит, но сквозь этот жар, сквозь этот пар, отчего лица чуть колышутся и даже слезятся. Она почувствовала до какого-то едкого покалывания в груди, что сейчас произойдет еще более страшное. Вот сейчас… Острый глубокий удар пронзил левую половину груди, лопатку, руку и страшной болью растекся по телу. Это директор… Он чем-то ударил ее сзади. За перстень…
Превозмогая боль, Вера Михайловна вцепилась в прилавок и медленно осела на чьи-то руки. И уже на этих руках она слышала, как вызывали скорую помощь и милицию.
Из дневника следователя. Удивляюсь вещам — тем самым, которые мы так любим покупать; которые мы бережем, ценим и сдуваем с них пыль. Вот моя лампа, которую Лида купила в комиссионном. Стройная, бронзовая колонка, увенчанная желтым шатром — абажуром. Говорят, ампир. Я люблю сидеть под ней — как под солнцем. Вот мой стол. Длинный, широкий, светлого дерева. Вроде бы ничего особенного, но я люблю его, потому что за ним столько сижено, столько писано и столько думано… Со столом и лампой прошла часть жизни, да и не малая. Они видели мое лицо таким, каким его никто не видел. Она слышали такие моя слова, которые я никому, кроме себя, не говорил. Они стали мне родными…
Но уйди я от них навсегда, заболей или умри — они не заплачут, не вскрикнут, не пошевелятся. Лампа даже не перегорит, и стол даже не рассохнется.
Инспектор с готовностью ответил на ее вопрос:
— Я работаю заместителем.
— Заместителем кого?
— Ира, знаете, о чем я мечтаю?
— Да, познакомиться с девушкой, которой будет все равно, заместителем кого вы работаете.
— Умница.
— А я решила, что вы артист.
— Заслуженный?
— Эстрадный.
— Почему же?
— Легкость в вас играет.
— Это во мне есть, в смысле — она во мне играет.
Он не знал, похож ли на артиста, но знал, что артистизм в нем есть. Шел по улице и видел себя со стороны, глазами той же Иры: высокий, сухощавый, без разных там животиков и лысин, в светлых брюках, в белоснежном банлоне… Ничего лишнего.
— А знаете еще о чем я мечтаю?
— О чем? — спросила она, уже опасаясь этих его мечтаний.
— Познакомиться с Марусей.
— С какой Марусей?
— С девушкой, которую звали бы Маруся.
— Мне нужно обидеться? — Ира остановилась.
— Ни в коем случае. Я и сам не Ваня.
