Рябинин вдруг огляделся в своем маленьком кабинете, словно что-то потерял. Вопросы, у него кончились вопросы, да их и не было, кроме двух. Он надеялся на импровизацию, которая почти всегда удавалась. Но не с Калязиной.
— Вас не удивила проверка алиби? Вы не интересуетесь, зачем вас пригласили? — вдруг спросил он.
— Я знаю.
— Ну и зачем?
— Какой-нибудь пустяк.
— По пустякам я не вызываю.
— А по серьезным преступлениям повесткой не вызывают.
— Как же?
— А то вы не знаете, — улыбнулась она спокойнейшей улыбкой. — Хватают на месте преступления, забирают дома, задерживают на работе…
— Да, убийцу, — согласился Рябинин и, впершись давящим взглядом в ее глаза, во мрак ее зрачков, добавил стихшим голосом: — А в случае, например, кражи бриллианта вызывают повесткой.
Мрак зрачков не дрогнул, да он этого дрожания и не рассмотрел бы… Не убежал ее взгляд, не шевельнулись губы, и не легла на лоб испарина… Тень, по щекам скатилась странная, не темная, но все-таки тень — как птица пролетела за окном. И он вспомнил такую же тень и ту же мысль о заоконной птице во время первого ее допроса — тогда Калязина говорила про шубу…
Она! Она украла и шубу, и бриллиант.
— Не понимаю вашего странного примера, — почти жеманно сказала Калязина, равнодушно отворачиваясь.
Столько спокойствия. Откуда оно? Почему? Неужели возможно быть спокойным, совершив тяжкое преступление?
И все-таки был у него один хороший вопрос:
— Скажите, шестнадцатого июня вы заходили в ювелирный магазин?
— Нет не заходила.
Хорошо. Сейчас он запротоколирует ее ответ. Очень хорошо. Если бы она призналась в посещении магазина, то поиск свидетелей становился бы бесполезным. «Да, была. Да, бриллиант смотрела. Ну и что?» А теперь свидетель, если таковой отыщется, уличит ее во лжи. «Как не были, когда я вас видел». Нет, она не умная — она хитрая.
И промелькнуло, исчезая…
…Хитрость — признак умишка. Простота — признак ума…
Рябинин отрешенно глянул в протокол, силясь что-то додумать или вспомнить.
И промелькнуло вослед, исчезая…
…Простота — зеркало души. Хитрость — зеркало душонки…
Был у него еще один вопрос, глупый: «Скажите, пожалуйста, это вы украли бриллиант в ювелирном магазине?»
— Прочтите…
Она спокойно — все спокойно — подписала текст и лениво потянулась за шляпой.
— До свидания, — попрощался Рябинин.
— Не за что, — ответила Калязина.
— Как?
— Извините, мне показалось, что вы сказали «Спасибо за визит».
И пошла к двери.
Пораженный Рябинин — не словесным фокусом — смотрел ей вслед… Спина, темная спина. Палевая, воздушная кофточка была мокрой от пота. Равнодушная Калязина… Да весь допрос она потела от страха! Она, это она украла бриллиант и погубила Пленникову. Остается лишь доказать.
Из дневника следователя. Все-таки Калязина опять ушла от правосудия. Пока нет доказательств. И все-таки она неумная.
Я все больше убеждаюсь, что нет людей плохих — есть люди неумные. И все больше прихожу к мысли, что умная личность всегда добра. Когда слышу, что такой-то умен, но плохой человек, я уже знаю, какие качества приняли за его ум: способности, или хитрость, или знания… Но только не ум! Ум — явление социальное и положительное. Он понимает в жизни те сокровенные тайны… Пусть не понимает — их, может быть, и самому умному не понять, — но хотя бы догадывается, хоть чувствует, и уже это делает его добрым. Ибо, прикоснувшись мыслью, допустим, к тайне смерти, как потом можно ненавидеть какого-нибудь человека, может быть, того самого, к которому завтра эта тайна прикоснется уже не мыслью, а своим подвальным холодом? Да жалеть нужно его, их, людей. А всякая доброта из жалости.
Поэтому я все больше убеждаюсь, что нет людей плохих — есть люди неумные. Всем плохим, что есть в человеке, он обязан собственной глупости. Или так: всем плохим в себе человек обязан глупости. Ну прямо афоризм.
Добровольная исповедь. Если бог меня не убережет и ваши старания, товарищи правоведы, увенчаются успехом, прошу эту исповедь приложить к протоколу допроса. Я знаю, как вы допрашиваете. Теперешним следователям не до исповедей, вы не Кони и не Плевако. А у преступников всех времен и народов есть одно желание — выговориться, чтобы его поняли. Не думаю, чтобы на юридическом факультете был семинар на тему «Исповедь преступника». Поэтому и пишу.
На коленях Петельникова лежала не то сумка, не то портфель без ручки, не то громадный бумажник из темно-кремовой кожи с десятком молний, секущих ее вдоль и поперек.
— Из крокодиловой. — Инспектор перехватил его взгляд.
— Не зеленая же, — усомнился Рябинин.
— Крокодил пожилой.
— Интересно, что может лежать в такой шикарной сумке?
