— А вот то, ради чего мы живем, должно быть на все случаи жизни. Оно должно исцелять, потому что мы ради него живем, — сказал Рябинин тихо и страстно, смотря мимо Беспалова, в пространство, которого, казалось, в этой комнате много, как в небе.
И в этом пространстве возникла женщина.
— К следователю Рябинину…
Юрий Артемьевич ушел, не докурив сигареты и не сбросив с лица обиженной растерянности.
— Вы ко мне? — удивился Рябинин.
— Вот повестка…
— Садитесь.
Она к нему. Но зачем? Неужели во всем пространстве, которое, говорят, бесконечно, нет уголка, где бы он мог побыть тихо и не дышать… Тогда какой смысл в его бесконечности? Да ведь он не в пространстве, он же в кубатуре.
— Гражданка Козлова, я вас пригласил…
Зачем он ее пригласил? По делу Калязиной. Все, все они живут в одном пространстве…
— Наверное, опять насчет шубы?
— Да-да, — обрадовался Рябинин.
— Ничего другого сказать не могу. Ошиблась я, свою собственную шубу не узнала. Вот и решила, что подменили.
Где-то он эту женщину встречал. В пространстве. Ну да, он же ее допрашивал. Давно, когда еще не знал, для чего существует пространство.
— Добавить ничего не хотите? — бодрым и высоким голосом спросил Рябинин.
— К чему добавлять-то? Я вроде бы ничего не сказала…
У нее усталое и хорошее лицо. Он вспомнил — она водитель троллейбуса. Только зачем она пересекла лоб такой сердитой и глубокой складкой?.. Не хочет говорить правды. Сейчас он применит какой-нибудь психологический приемчик. Рецидивисты признавались, а уж эта Козлова со своей шубой…
— Вы замужем? — спросил он.
— Да.
— Муж вас… любит?
— Надеюсь.
— А вы его?
— Думаю, что люблю.
— Берегите…
— Что беречь?
— Это… время.
Ее лицо вроде бы отдалилось. При чем тут шуба?.. Да и какое значение имеет шуба, Калязина и допрос в таком огромном пространстве? Это все кубатура, кубатура…
— У вас неприятность? — тихо спросила Козлова.
— Да.
— Ничего, пройдет.
— Мне изменяет жена, — сказал он не своим, из пространства, голосом.
— Ничего, пройдет.
— Это не может пройти.
— Все проходит, и это пройдет.
Складка на лбу у нее разошлась. Все лицо разгладилось, как размокло. Что она так смотрит? Он же не сумасшедший и не раненый. Почему говорит вполголоса? Почему и он отвечает приглушенно? Им слышно, потому что они сидят в кубатуре. Какой смысл кричать — ведь звуки все равно улетают в пространство.
— Забыться пробовали?
— Чем?
— Вином, как делают мужчины.
— Не пью.
— А с другой женщиной?
— Не могу.
— Работой.
— Вот работаю.
— Приятели?
— Бесполезно.
— Тогда поплачьте. Умеете?
— Умел.
— Поплачьте-поплачьте, слезы душу омоют, и ей станет свободнее.
Он знал, что будет легче. Как в детстве. Но ему даже не плакалось.
И промелькнуло, исчезая в кривизне пространства…
…Люди мало плачут. Слезы рождают в сердце доброту. Не бойтесь плакать…
— Знаете, я вам признаюсь. Лет пять назад тоже изменила мужу. Ну и что? Покаялась — он простил. Теперь живем душа в душу.
— Придумали?
— Ну уж и придумала…
Его жалели. Кто это сказал, что жалость унижает? Как же она может унизить… Ему не стало легче, но при этой женщине слегка ограничилась бесконечность пространства, в котором он затерялся.
— А вам не показалось? — спросила Козлова.
— Это же… не шуба.
Она махнула рукой и заторопилась словами:
— Извините меня за ложь. Все расскажу. Подменила она мою шубу…
Рябинин слушал признание, не испытывая ни удовлетворения, ни радости. Вот только порадует Вадима Петельникова.
— Эту женщину опознаете?
— Еще бы.
— Напишите, пожалуйста, ваши показания, — попросил он и протянул бланк протокола.
Рябинин мысленно поблагодарил закон, который разрешал свидетелю записать свои показания собственноручно. А он без мыслей, без желаний и без сил будет смотреть туда, в пространство, которое ему виделось за спиной, за дверью, за городом, за краем земли…
Из дневника следователя. Я не всегда знаю, что нужно делать, когда плохо близкому человеку, другу, сослуживцу, соседу… Но я всегда знаю: надо что-то делать. И вот только совсем не знаю, что нужно делать, когда плохо мне самому.
