Под косящим взглядом инспектора Рябинин развернул листок и прочел кривоватые буквы: «Не говорите, если не понимаете». Сосед в кофте усмехнулся.
— Как узнали? — только и нашелся Рябинин.
— Я внушил ему написать эти слова и передать вам.
— Ну, гаси свет, — заключил инспектор.
Мужчина в кофте смотрел на них черными глазами, в которых бегали радужные сполохи. От него пахло коньяком и орехами.
— Товарищи, — сказал ведущий, переставая танцевать и приглушая голос, Аделаида Сергеевна устала. На следующем сеансе она продемонстрирует кожно-оптическое виденье…
Люди выходили молча, не глядя друг на друга. Ни обсуждений, ни смеха, ни той бестолковщины, которая обычно бывает в гардеробах. Казалось, что каждый дал тайную клятву молчать о виденном.
Рябинин пропустил высокую женщину в джинсовом костюме, показавшуюся ему знакомой. Обернувшись, она пошутила:
— Следите за мной, товарищ Рябинин?
— А вы готовите хвалебный репортажик, товарищ Холстянникова?
— А вы их почитываете?
— Я люблю юмор.
— Между прочим, за столом были доктора наук.
— Да? А я думал, что одни кандидаты.
— Жаль, что вы ничем не интересуетесь, кроме статей уголовного кодекса.
— Он и ими-то не интересуется, — вмешался Вадим, который успел исчезнуть и появиться.
— Инспектор Петельников — корреспондент Холстянникова, — буркнул Рябинин.
— Хотите конфетку? — спросил инспектор, добыв ее словно из воздуха.
— Вам тоже сеанс не понравился? — мило улыбнулась она, принимая конфетку двумя пальчиками.
— Жмурки-то?
— Какие жмурки?
— Которые вам устроила Калязина…
— Зачем же вы пришли?
— А тут в буфете свежее пиво.
— Боже, какие вы несовременные… Всего хорошего!
— Может быть, не модные? — успел бросить Рябинин.
И промелькнуло, исчезая…
…Как легко быть модным, как трудно быть современным…
Они вышли на темный и свежий воздух. Летние запахи, уже августовские, мягко сквозили по тихому переулку. Осенние цветы, лежалые арбузы и мокрый асфальт… Уже август. Уже, уже…
— Сергей, как бы она на опознании тебя не сублимировала.
— Ну, видеть с повязкой может любой опытный фокусник. Когда ее надевают, нужно так сморщиться, чтобы осталась щель. А вот мой сосед в кофте…
— Пока ты беседовал с этой настырной дамой, я разгадал. Он уселся с тем парнем в буфете.
— Вот как?
— Наверное, работают в эстраде.
Темный и свежий август вел их по переулку. Темный и свежий август зажег уютные окна. Плоские асфальтовые лужи отражали невесть какой свет — близких ли окон, далеких ли звезд… Легкий, еще не осенний холодок падал с еще не осеннего неба. И от этого еще уютнее светились окна.
— Между прочим, я рядом живу, — сообщил инспектор этим окнам.
— Лида ждет.
— Позвонишь. У меня есть коньячок.
— Поздно уже.
— Пиво бутылочное есть.
— Завтра рано вставать.
— Сделаю шашлыки.
— На ночь-то?
— Арбуз большой.
— Как-нибудь…
— Чай заварю!
— Так бы и говорил…
Из дневника следователя. Неужели счастливые люди мне неинтересны только потому, что все они похожи друг на друга? Не поэтому — они глухие-слепые. Счастье занавешивает уши и застилает глаза. Они перестают прислушиваться и приглядываться. И главное, счастливые перестают сопереживать. Поэтому к счастливому человеку я равнодушен, как к преуспевающему. Может быть, поэтому в своих тщетных поисках я обхожу стороной это зыбкое состояние — счастье.
Добровольная исповедь. После Короля у меня было три истории.
Первая, может быть, для меня самая обидная.
Как-то пошла я с подружкой на каток — свитер у меня был норвежский. Ну и растянулась на льду в этом свитере. Поднял меня высоченный парень, лобастый, окает. Он только что кончил университет, какой-то морской геолог. Носил уцененные костюмы. Из деревни слали ему сало и пироги с солеными груздями. Упрямый и упорный, как деревенский бык. Привязался — ну проходу нет. А мне его показать людям стыдно. Пришел он как-то, когда у меня гуляла компания. Посмеялись мы над ним вволю — и над оканьем, и над салом, и над его окладом… Он ушел. Лет через десять мне пришлось кусать локти. Знать бы, где упасть… Соломки бы…
Лет через десять он стал доктором наук и получил Государственную премию.
