Но Петельников опять посмотрел на дверь и переступил с ноги на ногу, ему выходить. И она опять поняла, собравшись, как птица перед прыжком с ветки. В тот десяток секунд, в которые поезд подходил к остановке, ее лицо успело пережить сомнение, нерешимость, сожаление — все мигом, вскользь. Не ее остановка. Но инспектор нацелился плечом на дверь, посмотрел ей в самые глаза, сверху вниз, и мысленно предупредил: «Выхожу!» Она решилась… Он пропустил ее вперед, как и в тот раз. И шел сзади подземным переходом, стоял ступенькой ниже на эскалаторе, почти наступая ей на пятки в вестибюле…
На проспекте она оглянулась — ему пора было подходить и знакомиться. Но инспектор тщательно застегивал плащ. Тогда она достала из сумочки берет и начала его надевать — неспешно, смотрясь в зеркальце, посреди людского потока. Но у Петельникова был еще пояс.
Кончив с беретом, она недоуменно осмотрелась, увидев, может быть, последнюю зацепку — ларек с жареными пирожками. Очередь небольшая. Она встала и ясно глянула на Петельникова, улыбнувшись как старому знакомому. Инспектор притормозил свой начатый ход ровно на столько, чтобы тоже ответить приятной улыбкой. И прошел мимо — по самому краю панели, где посвободнее, в свободном плаще, сунув руки в свободные карманы. Он спешил в прокуратуру.
Путь до нее теперь был чем-то омрачен. Неужели из-за этой девчонки? Они даже не заговорили. Разве? Ему казалось, что болтали всю дорогу. Слова нужны для разговора мужчины с мужчиной и женщины с женщиной, а для разговора мужчины с женщиной они необязательны. Тогда о чем же они болтали? О чем-то таком, что сбило его с ясного августовского настроения. Нет, говорили они о вечном — о любви. Сбило другое… Неужели он считает, что предал эту случайную девицу? Ну если так, то гаси свет…
Рябинин сидел за столом и молча ел крупное яблоко.
— Лида велела, — извинился он.
— Тогда грызи, согласился инспектор, снимая плащ и усаживаясь на жесткий стул.
— Есть ли что новенькое? — спросил Рябинин.
— Калязина ни с кем не встречается и никуда не ходит, кроме работы, магазинов и прогулок с собакой.
— Поэтому и печаль? — Рябинин приметил в инспекторском лице несвойственную ему рассеянность.
— Печаль об Мандолине Ивановне.
— Кинозвезда?
— Нет, секретарша райотдела.
— Ее звать Мандолиной?
— Магдолиной, ну а ребята слегка упрощают.
— Твое новое увлечение?
— На той неделе она преподнесла мне якобы лишний билетик в театр. В понедельник, якобы нечаянно разбила в моем кабинете графин, чтобы у меня побыть. А сегодня принесла мне кучу бутербродов для жевания на дежурстве.
— Ну а ты?
— Видишь ли, я хожу в брюках, и она ходит в брюках. Я курю, и она курит. Я люблю селедку, и она любит кильку. Я люблю пиво, и она предпочитает сухонькое. Я никого не боюсь, а она тем более…
— Не думал, что тебе нравятся трусихи.
— Женщина должна бояться мышей, темноты, приведений и, самое главное, мужчин. А то ее будет не от чего защищать.
— Ты склоняешься к моему идеалу женственности.
За шутейностью разговора виделась какая-то плоть, как скалы за светлым туманом. Рябинин тоже помолчал, надеясь на просвет. Он чувствовал, что инспектора занимало то, о чем прямо не спрашивают.
— А с другой стороны, я похож на единицу, — вдруг сказал Петельников.
— Почему на единицу?
— Одинок, как единица. Она тоже голая, тонкая, тощая… Одна, короче.
Рябинин молчал, запечатанный удивлением. Словно инспектор рассказал ему, что во двор райотдела опустилась летающая тарелка со снежным человеком. Клокочущий энергией Петельников и зябкое одиночество… У Рябинина чуть не вырвалось, что есть же друзья, хотя бы они с Лидой, которым от него ничего не нужно…
И промелькнуло, исчезая…
…Если человеку ничегошеньки от тебя не надо, а ты ему интересен, то бросайся этому человеку на шею — это он, тот человек…
Но какое одиночество имеет в виду инспектор? Петельников ответил, как-то уловив его сомнения:
— Я тоже хочу грызть свое яблоко.
— Дело за небольшим.
— Вот я и собираюсь.
— Но нужен пустячок — влюбиться.
— Нужен ли? — рассеянно улыбнулся инспектор.
Разговор вроде бы опять уходил на шутейные пути. Поэтому Рябинин не отозвался, вглядываясь в инспектора, — что-то того снедало.
— Сергей, а любовь — благо?
Следователь опять промолчал, уклоняясь от разговора о бесполезном.
— Ты ведь знаешь, как материнская любовь портит детей — продолжал инспектор.
— Неразумная.
— А любовь может быть разумной? Я знаю женщину, которая любила мужа, сына и овчарку. Муж ушел, сын вырос хулиганом, а собака ее укусила.
— Ну и?.. — почувствовал Рябинин нетерпение.
— Все надо делать в здравом рассудке, в том числе и жениться. Такие браки долговечные.
— Возможно, но как же без любви?
— Зачем, если без нее браки долговечнее?
— Потому что влюбленный — это романтик, хороший человек. Дрянь не влюбится.
— Но дело не в этом, — заключил инспектор и вроде бы вздохнул.
Инспектор вздыхает? Далекая тревога загоризонтной грозой докатилась до Рябинина. Инспектор вздохнул, скрыв этот вздох, как неприличное сморканье.
— Жалко мне их. — Сердитой усмешкой инспектор попытался огрубить свою мысль.
— Кого?
— Одиноких женщин.
