– А ведь это подлость, – тихо сказал Рябинин машинке, которую он считал разумным существом, ибо на своем веку она столько выслушивала и напечатала, что не могла не поумнеть.
Он схватил ручку и стремительно перечеркнул дневниковую запись, вдавливая стальное острие в бумагу. Что написано пером, того не вырубишь топором. Он хотел вырубить, чтобы потом не краснеть.
Не подлость ли? Самый дорогой человек помнит о его дне рождения, ищет в магазинах подарки, прячет их под подушку, треплет ему уши, покупает шампанское, готовит праздничный ужин и, наверное, отпросилась с работы и поехала за Иринкой... Чего же он хочет? Всеобщего празднества по случаю его тезоименитства? Телеграмм, делегаций, цветов и росписей в книге приемов? Неужели человек и правда с годами глупеет? Допустим, с сорока?
Он схватил дневник...
"Мне сорок, и я это чувствую по своим мыслям и сомнениям. В молодости, бывало, я мнил из себя невесть что – непризнанного гения, сильную личность, моральное совершенство... Или наоборот – считал себя тупицей, распутником или подонком. Теперь за плечами сорок, и мне точно известно, что я не совершенство и не подонок".
Из-за приоткрытой двери высунулась дьявольская бородка. Рэм Федорович вошел мягко, почти на цыпочках. Зато Димка Семенов ступал от души.
– А что вы собираетесь делать-сегодня вечером? – елейно спросил Гостинщиков.
– Ну, у меня кое-кто соберется...
– Позвольте узнать, зачем?
– Мало ли зачем.
– Товарищ Семенов, приступайте. Покажите ему кузькину мать.
Жесткая, тяжелая ладонь легла на его правое ухо и огненно завертелась, словно точильный круг. Рябинин вцепился в дужку очков, чувствуя, как она нагревается вместе с кожей.
– Хватит, – приказал Гостинщиков.
– Ну, так зачем соберутся люди?
– Допустим, у меня день рождения...
– Не врет? – узнал Семенов у Гостинщикова.
– Сейчас узнаем. – И спросил вкрадчивым, сладким голосом, каким бабушки спрашивают внучат: – И сколько же вам годиков?
– Все мои.
– По-вторить! – весело приказал он Семенову.
Теперь абразивный круг огненно лег на левое ухо. Когда боль прошла и по ушной раковине растеклось тепло, Рябинин признался:
– Сорок. Ну и что?
– А нас пригласил? – спросили они в два голоса.
– И не подумаю.
– Влепить еще? – спросил Семенов у своего начальника.
– У него же только два уха, – глубокомысленно заметил Гостинщиков.
– Друзья приходят без приглашения, – тоже глубокомысленно изрек Рябинин и добавил сорвавшимся голосом:
– Братцы, я сейчас заплачу от радости...
– Давай вместе, – предложил Димка, улыбаясь во всю ширину своего широкого лица.
– Поплачьте, мужики, поплачьте, – буркнул Гостинщиков, нервно мотая колышек бородки на палец.
В носу Рябинина действительно защекотало... Пыль – от бумаг всегда много пыли, будь это старые газеты или протоколы допросов.
Видимо, чтобы пресечь всякие носовые щекотания, Димка Семенов размахнулся и двинул Рябинина по плечу так, что подскочил "Уголовно-процессуальный кодекс" и пишущая машинка шлепнула букву. Затем он пропал под столом, защелкав там замками своего чемоданистого портфеля. Когда разогнулся, то в его руках оказалась большая прямоугольная коробка, перевязанная шпагатом и заляпанная сургучными печатями. Димка поставил ее на уголовное дело, на чистые бланки, на кодекс и с чувством выдохнул:
– Тебе, следопыт.
– Что здесь? – спросил Рябинин.
Они ждали этого вопроса, но ему было неважно, "что там": да хоть принеси они ее пустой, эту картонку, похожую на увеличенную коробку из-под ботинок, – лишь бы пришли.
– Лунный риголит, – объяснил Гостинщиков.
– Алмазы, – уточнил Димка.
– И кусок земной мантии, – добавил Рэм Федорович.
– Ну, и мешочек золотого песку, лично мною намытого, – улыбнулся Димка.
– Братцы... – начал было Рябинин, но дверь открылась без стука, сильно, нараспашку, обдав их сквозняком. Так входил только Петельников.
Он уже стоял посреди кабинета – высокий, какой-то беспечный, в светлом плаще с неожиданно стоячим воротником.
– Здравствуйте, товарищи. Извините, но срочное дело...
– У нас тоже дела, – гордо произнес Гостинщиков, вставая.
Рябинин не удерживал, – инспектор зря не побеспокоит.
– Братцы, жду в восемь, и спасибо.
– За что? – удивился Рэм Федорович уже у двери.
– Не забыли...
– Дурак ты, – сказал на прощанье Гостинщиков.
– Ага, дурак, – подтвердил Димка, проваливаясь в коридор.
– Оригинальные ребята, – заметил инспектор.
– Мои ребята, – блаженно улыбнулся Рябинин.
И промелькнуло, исчезая...
...В каждом мужчине вижу друга. В каждой женщине – любимую.
Петельников пошел к двери, словно хотел вернуть их, его ребят, но у порога остановился и сказал, вроде бы тоже испытывая радость:
– Сергей Георгиевич, на происшествие.
– На происшествие? – тихо удивился Рябинин.
– А что? – удивился инспектор удивлению следователя.
Рябинин не ответил.
