Мне теперь нравятся брошенные стоянки, голые пляжи, бытые дороги, пустые дома, обезлюдевшие улицы, заколоченные дачи, опустевшие перроны...
Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. После школы я пошла в медицинский институт. Разумеется, при помощи отца. Он взял племянника декана в свою контору. Разумеется, при помощи матери. Она презентовала жене декана одну из своих севрских ваз.
Молодость, дерзания, труд, стройки... А я вам скажу, что теперь в городе растет особое поколение – под звон гитар, под звук магнитофонов, под свет телевизоров... Какое поколение?
Пошел мальчишка в школу, а родители стараются: репетиторы, подарочки учителям, выбивание оценок... Ну ничего, в институте ему будет трудно. Пошел он в институт – родители устроили, связи наладили, распределение обеспечили. Ну ничего, на работе ему, маменькиному сынку, будет трудно. И на работу родители определили – в городе, рядом с домом, к приятелю в контору. Ну, ничего, женится, пойдут дети – будет ему трудно. Женился, пошли дети. Родители купили квартиру, обставили мебелью, денег подбрасывают, внуков нянчат... И так этот сынок живет до пенсии...
Ну, мне еще до пенсии далеко.
Лида нажимала пальцем осветительное зеркало, вертела предметный столик и ладонью гладила тубус. Машинально, бессмысленно. И так весь день.
Она не понимала... К страшному открытию, что ее не любит муж, вдруг прибавилось другое, еще более жуткое. Оно мелькнуло тогда в парке, но Лида его не приняла, отогнав испугом. Оно... Что оно? Открытие? Не открытие, а то, что было за ним, – иссушающее чувство злости... Нет, еще хуже – чувство ненависти к Рябинину. Ненависти к кому ж? К Сергею?
Она убрала микроскоп и протяжно вздохнула. В огромном кабинете других минералогов не было. Полевой сезон.
Сергей мучился – она видела. Что она видела... Его ошарашенные очки да втянутые щеки. Как он мучился, знал только он. И она его не жалела. Боже, не жалела своего Сергея, которого жалела всегда – вел ли допрос он, шел ли на дежурство, пил ли чай. Жалела, потому что у него не было в жизни спокойного дня. Он находил их, беспокойные дни всегда и всюду. Нет, жалела не за это, а жалела, потому что любила. Теперь не жалеет. Что ж, теперь не любит? Это страшнее, чем разлюбили тебя...
Она бросила полотенце на стол, не в силах дотянуться до вешалки. Опавшие руки повисли плетьми – ее опять испугала собственная злоба. Говорят, что в ненависти человек прямо-таки наливается силой, а у нее из рук все падает. Она уже знала, уже поняла эту цепь: сначала комок злости к Сергею, потом испуг, затем бессилие. У кого спросить? Да ведь никто не объяснит, кроме него. Господи, что же это такое...
Лида взяла сумку, закрыла комнату и вышла из института.
Давно растворился в белых ночах июнь. Давно отлетел тополиный пух. Давно подступил синий июль со своим запахом. У каждого месяца свой запах. У июля... Волокнистый запах гвоздики, спирта и чего-то еще... Бензина? Ну да, у него же свой автомобиль.
Она повернула голову. Храмин улыбнулся сверху, из-за ее плеча, наступая гвоздикой, спиртом и бензином. И широким галстуком с фиолетовыми бобиками или бобятами...
– Вы от меня убегаете? – спросил он, по-хозяйски беря ее под руку.
– Женщина и должна убегать.
– А мужчина?
– Должен ловить.
– Что-то я долго вас ловлю...
– Ничего, поймаете, – успокоила она.
– Сегодня? – с надеждой спросил Храмин, заглядывая ей лицо.
Она зажмурилась и слепо шла до перекрестка. Что за одеколон выпускают для мужчин – гвоздика на спирту. Так же противен, как запах водки.
– Сегодня вы проводите меня до самого дома.
Храмин неожиданно вздохнул:
– А вы законного супруга не боитесь?
– Господи, какая пошлость... Законный супруг.
– Почему же пошлость?
– Женой можно быть только по любви, а любовь – это не закон.
– А вы, я вижу, в любви разбираетесь. – зарадовался он.
– Я не в той разбираюсь, какую вы имеете в виду.
– Вы знаете, какую любовь я имею в виду?
Лида хотела сказать, что она, эта любовь, написана у него на лице, но он сказал сам:
– Впрочем, не скрываю, что я поклонник Фрейда.
– А я поклонница Блока.
Храмин не ответил и вдруг пошел как-то сосредоточенно, будто вспомнил о чем-то важном. Например, об ученом совете или о своей незаконченной диссертации.
– Ваш супруг... то есть муж не рассказывал об убийстве на почве ревности? Весь город говорит.
– Рассказывал, – радостно соврала Лида.
– Смешная история, – закашлялся Храмин.
– А он ревнив, мой супруг. Он еще и псих, мой супруг. И у него есть пистолет, как у любого следователя.
Она чуть прижалась к его руке, побаиваясь этого супруга.
– Разве можно с таким жить?
– А что делать...
– Развестись.
Лиде вдруг показалось, что ей никак нельзя смотреть на газетный ларек, который она задевала лишь краем взгляда. Туда падало закатное солнце, и там опаляющим блеском горела ее судьба. Она закрыла глаза, повернула голову к ларьку и все-таки глянула, как в омут...
У ларька стоял Рябинин и воспаленными очками смотрел на них.
