Рябинин его понял — геолог верил только в природу. Тридцать лет она рассказывала ему своими залёгшими пластами и осевшими слоями, когда-то кипевшими магмами и остывшими кристаллами, отпечатками малюсеньких моллюсков и гигантских скелетов… Тридцать лет природа доказывала ему свою материальную сущность. И нигде — ни в тысячелетней пыльце, ни в миллионнолетнем пласте угля, ни в миллиарднолетнем массиве гранита, ни в километровых буровых скважинах, ни в десятикилометровых морских глубинах, ни в стакилометровых высотах космоса, — нигде не было признаков духа.
Рябинин схватился за очки, поправляя. Нет, за очки он схватился от нервного стука, пославшего пальцы к глазам. Он догадался, почему спорит, казалось бы, о бесспорном. Тогда, на своей квартире, Гостинщиков легко и спокойно отказался от смысла жизни. Теперь он легко и спокойно отказывался от человеческого духа.
— Выходит, есть одна материя? — уставая, спросил Рябинин.
— Э, почему же… Пока жив мозг, есть и дух, как продукт последнего.
— А без тела нет и духа?
— Закон природы, — усмехнулся Гостинщиков неожиданной наивности следователя.
— Чему ж ты радуешься?
— Э?
— Почему бы духу не обойтись без материи?
Геолог даже не ответил — праздные вопросы его раздражали.
— Рэм Фёдорович, я за силу духа.
— И я за него.
— Чтобы он оказался сильнее материи. Хорошо, а? Независимость духа от материи!
— А ты подобное видел?
И промелькнуло, исчезая…
— Видел, — разозлился Рябинин. — Книги.
