Петельников запугивал намёками. Если пугаться, то не надо ходить купаться…
Юристы убеждены, что преступник — трус. Чтобы пойти на преступление, нужно перешагнуть через мораль толпы, не бояться наказания. На это не каждый пойдёт, — тут без смелости ничего не выйдет. Рассудите сами: неужели стоять у станка требуется смелости больше, чем залезть в квартиру? Неужели ходить на службу нужна смелость, а забраться в чужой карман не нужна? А залезть в магазин, где и сторож с ружьём, и сигнализация? А напасть на человека, который, может быть, сильнее его в два раза? Нет, преступник смел.
Так и вижу рябининскую улыбочку, который тут бы мне добавил: «Но подл».
Антимонин не любил уголовных дел, требующих оперативности, а говоря проще, спешки, разъездов и той суматохи, которая пыльным столбом крутится вокруг так называемых актуальных дел. Его привлекали дела солидные, долгие, многотомные, с отсрочками, со множеством экспертиз, — дела, которые звались «хозяйственными». У него и теперь было подобное дело — вот подшил пятый том. И вдруг вчерашний звонок начальника следственного отдела. Включиться в проверку заявления о взятке. Кто-то говорил, что Рябинин с закидонами. Кто-то говорил, что толковый. Кто-то говорил, что зануда. А кто-то, вроде бы Беспалов, говорил, что из Рябинина вышел бы хороший старший следователь. Впрочем, ему начхать: доложит заместителю прокурора города и спихнёт кому-то из коллег.
В дверь постучали.
— Не принимаю! — крикнул Антимонин.
Свои не стучат, никого не вызывал, а для посторонних нет времени. Но всё-таки вошли, тихо и пугливо, как входят кошки, неуверенные в реакции хозяина. Маленькая женщина в мягкой шерстяной кофточке. Таких женщин Антимонин определял за версту. Жалобщица, хлопочет за мужа.
— Вам кого? — спросил Антимонин тем отстраняющим тоном, который не оставляет никакой надежды на разговор.
— Старшего следователя Антимонина…
— Да, я.
— Хочу узнать о муже…
— В приёмную, гражданка, в приёмную.
Антимонин не любил людей, которые шли жаловаться, считая их сутягами и склочниками.
— Вчера вы были вежливее…
— Вчера?
— Да, у меня на квартире.
Антимонин блеснул очками в модной почти квадратной оправе — он слегка откидывал голову, отчего стёкла иногда сверкали коротким лучом. Перед ним стояла невзрачная девушка в какой-то странной, дрожащей позе. Он её видит впервые. Шантажистка? Это любопытно.
— Так вы утверждаете, что вчера я был у вас? — улыбнулся Антимонин, показывая золотые зубы.
— Я жена Рябинина.
— О, извините, не узнал.
Боже, да он её дома и не видел. Что в нём блестит? Он же не в мундире. Нужно было дождаться Вадима. Боже, с чего начинать, что говорить, чтобы не сделать Сергею хуже? Этот блёсткий человек вчера писал протокол и считал деньги…
— Да вы садитесь. Чем могу служить?
— Я хочу сделать официальное заявление.
— Пожалуйста, слушаю вас.
Старший следователь пошевелил пальцами бумаги, как бы показывая, что они под руками и дело за её официальным заявлением.
— Деньги в книгу спрятала я.
— Зачем? — спросил Антимонин заигравшим голосом и как-то расправил плечи, словно за спиной у него были крылья, которые сейчас ему понадобятся.
— Копила на телевизор.
— У вас до сих пор нет телевизора?
— Сергей был против.
— Почему?
— Считает телевизор лишь информатором.
— И хорошо.
— Он считает, что телевидение не трогает сердца, а потому и не развивает личность.
— Оригинально. Но ведь информация — это развитие.
— Сергей говорит, что обилие информации вредит творчеству.
— Оригинально, — заключил Антимонин, разглядывая её, словно всю эту теорию придумала она.
Лида вдруг увидела в лице следователя то незримое осуждение, которое замечаешь бог весть по каким приметам. Что же она делает? Ей хотелось, чтобы он оценил самобытность взглядов Сергея и стал думать о нём лучше. Но вышло наоборот. Не зная этого человека, она пришла открыто, а тут надо хитрить…
— Почему ж Рябинин на допросе не сказал, что деньги для телевизора?
— Он не знал.
— Муж — и не знал?
— Я хотела потихоньку купить и поставить. Он бы смирился.
— И долго копили?
— Месяца три откладывала.
— Кто-нибудь знал?
— Нет, никто.
— Тогда чем объяснить, что заявивший о взятке знал номера купюр?
— Да?
