Проверка почти кончилась. Мерзлотная тревога обтаяла, потеряв свои угластые очертания. Нет, не пропала и не должна пропадать, потому что тревога — это страж здоровья. На неё, на Калязину, нужны Петельниковы, как волки для популяции зайцев. Рябининых не считаем, покойники не страшны. Петельниковы, то есть волки, догоняют зайчишек слабеньких и задумчивых. Как вот этого молодого человека с пустым взглядом и вздорными усиками, заливавшего в бочки воду вместо подсолнечного масла…
— Аделаида Сергеевна, машина пришла.
Калязина выбросила окурок в форточку, надела плащ и повязала старушечий платок.
— Милочка, запомни наш разговор. И не носи этих тяжёлых стародамских бус. Они похожи на перетянутую кишку. До вечера…
Она поехала домой, куда такси добиралось сорок минут, — не езда, а дежурство у светофоров. Рассчитавшись с водителем, Аделаида Сергеевна вошла в парадную, достала ключи, открыла свой почтовый ящик и достала письмо. Прилипший волосок цел, конверт не вскрывали. Теперь его можно и порвать. Раисе Фортепьянцевой оно ни к чему, поэтому кто-то услужливо его забрал и опустил в ящик. Кто-то…
Чем прекрасно детство? Запретными плодами. Ждёшь, когда вырастешь и начнёшь их рвать. В конце концов, жизнь — это срывание запретных плодов. Есть люди, вроде моей ассистентки, которые предпочитают жевать кислые яблочки, забывая, что в запретных плодах много витаминов. Кстати, запретный плод сладок не потому, что он запретен, а потому, что он сладок.
После телефонных звонков ноющий жгут отпустил грудь. Сам, без лекарств, после телефонных звонков. Но Рябинин всё ещё прислушивался к уходящей боли, не веря, что она уходит.
И промелькнуло, исчезая…
Что-то промелькнуло. Ожил, заработала голова, ушла боль — ожил. Отлегло. Хорошее слово — «отлегло». На Рябинине лежало, давило, и вот отлегло. Можно чем-нибудь заняться. Например, думать о смысле жизни впереди долгое утро, и никто не мешает. Рябинин тяжело вздохнул и замер у окна, как у края поздней сентябрьской ночи.
Ветерок — холодный, чёрный, с мелкими брызгами — ложился на лицо, как лёд на обожжённую кожу. Сколько он так может дуть — час, два, до утра? Рябинин забыл часы, измеряя теперь время перепадом ветра, силой дождя и кратким светом иногда загоравшихся окон в далёком доме. Как он, Рябинин, сейчас видится оттуда, из тьмы? Посреди чёрной ночи, посреди чёрного дома, посреди яркого проёма окна стоит человек… Кто же он?
А кто он? Мужчина, скоро будет сорок, глава семейства, следователь прокуратуры. Все мужчины, всем будет сорок, все имеют семью и специальность. Что он дал государству? Расследовал несколько сотен уголовных преступлений. И только-то? Не выращивал хлеб, не плавил сталь, не рубил уголь… Не воевал, не совершил подвига… А что он дал жене? Слёзы и бессонные ночи. Она и сейчас не спит, конечно, не спит. А что он может дать Иринке — что может дать отец, который вечером ещё на работе, а по выходным на дежурстве? Что он дал друзьям, кроме редких бесед? И что он дал людям? Тогда откуда же у него право спорить, не соглашаться, учить, бороться? Он часто спорит… Получается, что всегда считает себя правым? Но если человек всегда прав, наверняка он не прав в чём-то Главном, в самом Главном. В чём же не прав он?
И промелькнуло, исчезая…
Он не прав, потому что ищет врагов, а не союзников. Вместо борьбы нужно стучаться в человеческую душу. Он же спорит и спорит — с прокурором, с Васиным, с Вадимом, с женой. Довёл Лиду до страшной мысли, чуть ли не до измены. Но ведь он жалостлив. К кому — к преступникам, к посторонним, к прохожим? А к друзьям и сослуживцам?
И промелькнуло, исчезая…
