Если тебя готовили к жизни, скажем, министра без портфеля, а ты стал врачом-эпидемиологом на зарплате, то что? Я скажу что. А вы подумайте.
Жизнь тогда удаётся, когда есть совпадение того, к чему готовили и кем ты стал. Если хотел заколачивать деньгу на станке, а привалило директорское кресло, то в этом кресле всё равно будешь работягой. По духу, по образу жизни. Если хотел подняться в космос, а попал к станку, то работяга из тебя не выйдет — будешь брюзжать. Посмотрите-ка на официанток, продавщиц, парикмахерш… Думаете, у них культуры не хватает? Не меньше, чем у других. Это их реакция на непрестижную работу. Небось в детстве собирались кофий пить в постели, а пришлось стоять за прилавком. Если бы продавщиц растили с детства, то теперь бы их самолюбие не страдало. Вот темка для социологов: престижность и хамство. Но я-то не собиралась быть ни продавщицей, ни министром. Кстати, и не эпидемиологом. Я готовилась… Вы ахнете, когда узнаете, к чему я готовилась.
Он вскинул голову и бездумно взлохматил бородку мелкими щипками, отчего лицо ощетинилось и куда-то нацелилось. Ногой, почти всей подошвой, Гостинщиков нажал на дверь и еле за ней поспел, шагнув в кабинет великанским шагом.
— Я не принимаю, — сказал Храмин, отрываясь от калек.
— А я не из вашего отдела.
Рэм Фёдорович с такой силой шмякнулся в кресло, что одна из расстеленных калек обрадованно закатилась в первоначальный рулон.
— Хорошо, слушаю вас.
Они знали друг друга мельком, понаслышке, через других.
— Скажите, сколько времени? — хитровато спросил Гостинщиков.
— У вас нет часов? — удивился Храмин.
— Отдал в починку.
— Половина одиннадцатого. Вы за этим и пришли?
— Я пришёл спросить, верите ли вы в бога.
Храмин улыбнулся тонко и почти незаметно.
— Понятно, — вздохнул Гостинщиков. — А ведь библия-то права, пообещав конец света и геенну огненную.
— Что, уже скоро?
— Конечно. Человек умирает — для него конец света. И его везут в геенну огненную, то бишь в крематорий.
Марат Геннадиевич разглядывал посетителя даже с интересом, догадываясь, что вопрос о боге лишь присказка.
— Вероятно, идеальное вы не признаёте?
— Рэм Фёдорович, я материалист.
— Мне вот непонятно, почему сначала появились идеалистические концепции, а потом материалистические. Ведь материальный мир у каждого под носом.
— Идеалисты льстили человечеству, материалисты сказали ему правду, объяснил Храмин, поняв, что перед ним один из тех спорщиков, которые ищут единомышленников по всему институту.
— Ну, а в сны вы верите? — добродушно спросил Гостинщиков.
— Разумеется, нет.
— Э, они хоть вам снятся?
— Разумеется, да.
Храмин склонил голову, и в этом напряжённом поклоне были одновременно и терпеливость и нетерпение. Чёрный, почти суровый костюм, оттенял розоватое лицо, которое без полевых сезонов побелело.
— Сегодня я спал пунктирно и завтракал неотчётливо. И знаете почему?
Храмин опять напряжённо кивнул.
— Видел вас во сне, — почти радостно сообщил Гостинщиков.
— Мне очень приятно.
Марат Геннадиевич слышал, что Гостинщиков чудак, но почему-то в его теперешнюю радость не верил. Возможно, из-за ощерившейся бородки, похожей на проволочный ёршик.
— Будто бы идёт предварительная защита вашей докторской. Стоите вы будто бы у геологической карты. И будто бы появляется какой-то мужик и бабахает вас из пистолета по морде. А?
— Что «а»?
— Мужик-то был в очках. А?
— Рэм Фёдорович, я знаю, что вы человек со странностями…
— А фамилия-то у мужика якобы Рябинин. А?
Храмин попробовал сделать свой нетерпеливый поклон, но словно лбом напоролся на железную бородку Гостинщикова. Замерев на секунду в этом полупоклоне, он стремительно встал и сильно прошёлся по кабинету. К шкафу, который легонько пнул носком чёрного лакированного ботинка.
— Чего же не пришёл сам Рябинин? — усмехнулся Марат Геннадиевич. — Мы с ним знакомы.
— На вас посмотреть?
— Поговорить без посредников.
— Ему и половины не выразить того, что в нём есть. А вам удаётся выражать даже то, чего в вас и нет.
— Что вы этим хотите сказать?
