Долгое дело полностью

Но в парке посмотрел на берёзу одновременно с порывом сильного ветра. Его взгляд опередил скорый воздух и первым лёг на пышную, слегка отяжелевшую от тепла и поливов зелень, которую желтизна не тронула даже волоском. И тут же гулящий ветер — тот, который он опередил взглядом, — вломился в крону и вытряхнул из неё стайку невесть откуда взявшихся рыжих листьев.

И Рябинин поверил — август.

— Уже август, — сказал он Беспалову, входя в его кабинет и осторожно удерживая за уголок маленькую бумажку — как просушивал.

— А…

— Что «а»? — спросил Рябинин, запоздало поняв ненужность этого вопроса: его слова опередили собственную мысль, как утром взгляд обогнал парковый ветер.

Уже август. Уже август, а… Только оно, только время бросает в душу это железное «а». Месяц прошёл, а… Год прошёл, а… Жизнь прошла, а… А что? Зачем они прошли?

Рябинин прищурился, близоруко вглядываясь в лицо Беспалова, — это ли сказал прокурор? Юрий Артемьевич тоже прищурился, собираясь ответить. Но Рябинин опередил его философским сообщением:

— Египетскому сфинксу четыре тысячи лет. Лежит себе.

И промелькнуло, исчезая…

…Мы не живём, а просматриваем коротенький конспект собственной жизни…

Египетский ли сфинкс подсказал, думал ли об этом раньше, но прокурор вот почему прищурился — вдруг спросил весёленьким голосом:

— Счастье… Почему ж вы смыслом жизни не полагаете счастье?

— Может быть, потому, что так полагают многие.

Рябинин сел в кресло, положив на колени свою осторожную бумажку, — ему не хотелось говорить о счастье.

— Сергей Георгиевич, давно сказано, что мы созданы для счастья, как птицы для полёта.

— Мы-то созданы…

— А коль созданы, то надо летать.

— У счастья есть один недостаток, Юрий Артемьевич. Не всегда знаешь, что оно с тобой…

— Неужели вы никогда не были уверены в своём счастье?

— Был. Но всегда был и тайный страх.

— Почему же?

— Боялся, что оно уйдёт…

— Тогда вам не бывать счастливым.

— А я их не люблю.

— Кого? — Понял прокурор «кого», но отогнал это понимание, как обронённую глупость.

— Счастливых.

— Что вы говорите! — Беспалов махнул сигаретой, открещиваясь.

— Действительно, что я говорю, — искренне удивился Рябинин, хотя надо бы сказать: «зачем я говорю».

— Вы же человек добрый, — успокоился прокурор.

— Возможно. Но счастливых не люблю.

Юрий Артемьевич уложил окурок в пепельницу и негромко, словно боясь ответа, спросил:

— Почему?

— Они глухие.

Беспалов взялся за нос, который выдержал пошатывание, лишь слегка порозовев.

— И слепые, — добавил Рябинин.

— Не все же.

— Все. Об этом и в песнях поётся.

— В каких песнях?

— Ну, хотя бы… «В этот час весь мир для нас…» Или: «Я верю, что любовь всегда права…»

— Это про влюблённых.

— А влюблённые — самые счастливые.

— Я думаю, что влюблённые имеют право ничего не видеть и не слышать.

— Такого права нет ни у кого, — резковато сказал Рябинин. Он и не хотел говорить о счастье.

— Как дело Калязиной?

Теперь и Беспалов не захотел говорить о счастье; теперь, но через день-другой где-нибудь в коридоре или столовой неожиданно озадачит выношенным ответом.

— Вызвал её для опознания и очных ставок. И дело закончу.

Видимо, последнюю фразу «И дело закончу» он сказал неуверенно, без точки, поэтому прокурор ждал ещё слов, окончательных. Рябинин сдёрнул, как сдул, бумагу с колен и положил перед Беспаловым — красивый бланк с чётким и стройно расположенным текстом:

— Вот такое письмо…

Прокурор читал долго, медленно, возвращаясь к началу текста.

— Действительно… всё это? — наконец спросил он.

— Впервые слышу.

— Неужели учёные полагают, что какие-либо способности могут освободить от уголовного наказания?

— Я думаю о другом… Что за этим?