Необходимость обеспечивать снабжение городов и работу промышленных предприятий несмотря на обесценивание денег и резкое изменение всех привычных соотношений между спросом на различные группы товаров, заставляла правительства с разной идеологической окраской прибегать к принудительному изъятию продовольствия в деревнях, вводить карточки и нормировать распределение ресурсов. Оценивать эффективность такой экономики с помощью рыночных критериев не имело никакого смысла, ибо задачей управления был не рост производства, благосостояния или дохода граждан, а всего лишь их выживание и сохранение городского общества. И с данной задачей «военный коммунизм» успешно справлялся. Однако по мере того, как из различных решений и мер формировалась более или менее логичная система, возникала и соответствующая идеология, ставшая позднее органической частью коммунистической традиции.
Тем не менее даже в разгар военного коммунизма в 1918 году Ленин прекрасно понимал, что тотальное обобществление собственности и, соответственно, полный отказ от рыночных отношений невозможны и нежелательны. По отношению к крупному капиталу должна проводиться беспощадная экспроприация. «Но мы знаем, что мелкое производство никакими декретами перевести в крупное нельзя, что здесь надо постепенно, ходом событий убеждать в неизбежности социализма»[404].
Новая экономическая политика, введенная Лениным и большевиками в начале 1920-х годов, несколько поколебала идеологию, ставшую господствующей в годы Гражданской войны, но следует помнить, что и тогда многие коммунисты воспринимали происходящее как отступление. Возвращение к рыночным методам ведения хозяйства противоречило не столько принципам коммунизма, сколько их представлениям о том, как эти принципы должны быть реализованы на практике.
Тем не менее опыт военного коммунизма и НЭПа в совокупности убедили всех участников советских экономических дискуссий в необходимости сочетания планового и рыночного начал в новой экономике. Троцкий, выступавший решительным критиком «отступления» в годы НЭПа, прекрасно понимал, что отмена рынка (по крайней мере — в переходную эпоху) невозможна. «Для регулирования и приспособления планов должны служить два рычага: политический, в виде реального участия в руководстве самих заинтересованных масс, что немыслимо без советской демократии; и финансовый, в виде реальной проверки априорных расчетов при помощи всеобщего эквивалента, что немыслимо без устойчивой денежной системы»[405]. При этом он придерживался весьма консервативного даже для своей эпохи представления, что «единственными подлинными деньгами являются те, которые основаны на золоте»[406].
Теоретические дискуссии 1920-1930-х годов были прерваны политическими репрессиями, которые ударили по сторонникам практически всех точек зрения. В период коллективизации и форсированной индустриализации в СССР пришлось из-за возникшего дефицита продовольствия и множества других товаров снова вводить карточную систему. Как отмечает историк Вадим Роговин, «это трактовалось сталинской пропагандой не как вынужденная временная мера, а как ступень к полной ликвидации рыночных отношений, прямому безденежному распределению продуктов»[407]. Однако очень скоро политика вновь изменилась. По мере того как происходила нормализация снабжения, в советское хозяйство возвращались и элементы рынка. Хотя на идеологическом уровне советское планирование, сложившееся в годы первых пятилеток, укрепило идеологические установки, возникшие еще в период военного коммунизма, модель хозяйства, сформировавшуюся в СССР, нельзя назвать
