Слово «контингент» мне сильно не нравилось, но что поделаешь? В таком месте, как общежитие, может проживать только контингент. Слово «общежитие» мне тоже не нравилось. К нему, слову этому, конечно, все давно привыкли и перестали замечать его странную сущность, но вдумайтесь — «общее» — «житие». Чем-то неправильным, противоестественным попахивает от этого слова. А ведь известно, что «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». Тут я вспомнил, что и сам проживаю в общежитии, и, стало быть, являюсь неотъемлемым элементом этой противоестественности. Я сконфузился и немедленно прекратил свои лингвистические исследования, дабы не впасть в ещё бо́льшую ересь.
Светлана Николаевна по-мужски протянула мне руку. А чего ж тут удивительного? С кем поведёшься, как говорится. Когда мы обсудили все насущные дела, я вытащил повестку и посмотрел, кому она адресована. Та-ак, Михаилу Михайловичу Михайлову. Шутка что ли? Или в этом роду Михайловых фантазии совсем ни на грош? Я представил себе длиннейшую вереницу Михал Михалычей, уходящую куда-то в глубь веков к своему первому прародителю, тоже Михаилу, от которого и пошла фамилия. Кстати, такой персонаж в этом общежитии мне был пока не известен. Или новенький, значит, или из тихих.
Всеведущая воспитательница подтвердила — из недавних. Сорок лет, а ни кола, ни двора. Приехал из Архангельска с одним вещмешком. Поюжнее, говорит, решил перебраться. Интересно, он карту видел когда-нибудь? Тоже мне, нашёл юг!
— Не судим? — спросил я.
Светлана Николаевна отрицательно покачала головой и сокрушённо заявила:
— Да лучше бы судимый был. С ними-то у меня контакт как раз налажен. А этот дикий какой-то. Как напьётся, никаких порядков не разумеет. Его уж местные учили пару раз.
Ага, вот с этого места поподробней, как будут говорить в мои поздние времена. А воспитательницу и подгонять не пришлось.
— В цедээре[1] как раз стимуляцию выплатили. Понятно, «рексы»[2] тут же отметить решили. А как дошли до кондиции, Михайлов кого-то петухом обозвал. Ну и всё. Этого хватило, чтобы ему, значит, популярно и объяснили, что он и есть тот самый петух. А чтобы закрепить урок велели забраться на подоконник да из форточки кукарекать. Он, конечно, ни в какую. Тогда заменили ему эту кару на пару фингалов да выбитый зуб. У нас ребятки из бывших сидельцев ох как не любят таких шутников.
Светлана Николаевна закончила рассказ и выглянула в окно:
— Да вот он, собственной персоной! Не желаете познакомиться?
Вот поди ж ты! Удача сегодня так и прёт! Не иначе впереди какая-нибудь каверза зарыта, чтобы уравновесить маленький нынешний успех. А воспитательница тем временем выглянула в коридор, немного подождала, пока нужный субъект появится в пределах видимости, и зычно крикнула:
— Михайлов! Ком цу мир!
Когда невзрачный человечек появился на пороге, Светлана Николаевна легонько подтолкнула его в спину:
— Проходи, не стесняйся. Тут вот с тобой побеседовать хотят.
— А я отлучусь пока по делам. — Это уже мне. Молодец, тётка, всё понимает.
Я махнул перед носом Михайлова «корочками», не беря за труд открывать их. В нынешние времена этого было вполне достаточно.
— Уголовный розыск. Инспектор Воронцов. А вы, стало быть, гражданин Михайлов, Михаил Михайлович?
— Так точно, гражданин начальник! — отрапортовал мужичок.
— А почему гражданин? Опыт имеется?
Михайлов осклабился.
— Не-е, гражданин начальник, отводит бог покуда. На нарах не бывал. Но зарекаться на будущее не могу. От тюрьмы да от сумы, как известно… А гражданин потому, что мы как есть, люди противоположные. Мы для вас — быдло, так сказать, пыль на ветру. Ну, а вы для нас — му…
Он сделал расчётливую заминку и почти без паузы продолжил:
— Ой, чуть не согрешил, слово плохое могло вырваться. Но не вырвалось ведь?
И ехидненько посмотрел на меня. Говорунчик какой попался, блин. Да ещё с философским уклоном. Пыль на ветру, понимаете ли. И обозвать умудрился, да так, что вроде и претензий не предъявить. Ну ничего, ещё не вечер.
— Ты смотри, чтобы у меня не вырвалось. — пообещал ему я. — Расскажи-ка лучше, по поводу какой травмы ты обращался за медицинской помощью?
— Это когда же? — фальшиво полюбопытствовал Михайлов. Но переиграл. По глазам было видно, что всё он понял сразу. Но попробовал узнать «на шару», что мне известно.
— А у тебя что, много таких случаев было за последнее время? — не дал я ему шансов.
— Всё, гражданин начальник, всё вспомнил. Как есть всё! В августе дело было, ага, точно в августе. На Ильин день аккурат. Второго числа, стало быть.
Михайлов закатил глаза, изображая активную мозговую деятельность.
— Я, гражданин начальник, в городе человек новый. Порядков ваших не знаю. Не опаснулся, когда надо было, вот и получил ни за что, ни про что. Вот видите…
Михайлов ощерился, демонстрируя прореху в жёлтых от никотина зубах.
— И ещё вот тут.
Он наклонил голову.
— Вот, пощупайте. Два шва накладывали. Пощупайте, пощупайте. До сих пор шишка осталась.
Ничего я щупать не стал, удовольствовавшись беглым взглядом на лысеющую макушку рассказчика. Там и действительно просматривался небольшой бледно-розовый рубец.
