Дядя Лёша и несколько соседей, меняясь по очереди, спиливали столетнюю шелковицу.
– Разойдись! – скомандовал дядя Лёша.
Дерево заскрипело, затрещало и с коротким жалобным стоном и грохотом рухнуло на бетон.
Смолкла играющая вдали гармонь. Залаяли во дворах собаки.
Инвалид неловко отпрыгнул назад и, придерживая культю левой руки правой, втянул голову в плечи.
– Не дрейфь, дядя Коля! – ободрил его под общий смех дядя Лёша.
– Берлин уже взяли, не боись! – загоготали мужики.
Ягоды, подпрыгивая, покатились по двору, проталкивая друг друга в щель забора, на улицу.
– Ура! – негромко закричали соседи. – Теперь места достаточно для твоего мотоцикла с коляской. Поставишь запросто. А от этой шелковицы только одна грязь!
– Здоровая какая, – сказал дядя Лёша, снимая рукавицы, – сердцевина крепкая ещё… на дрова пойдёт!
Вера Николаевна появилась в нашем дворе, когда пришла за виноградом. Она сразу подружилась с моей сестрой, взяла её за руку и сказала, что в первом классе Надя будет учиться у неё.
Они так и гуляли всё время – вместе.
Однажды Вера Николаевна увела Надю в город и они долго не приходили.
Они стояли перед нами, взявшись за руки.
– Ой, – всплеснула руками мама, – Надя, а где же твоя коса?!
Сияющая от счастья Вера Николаевна смотрела на Надю, а Надя наклоняла голову и поворачивала её из стороны в сторону, давая маме рассмотреть стрижку.
– Надька, – заплакала мама, – какая же ты у меня красивая!
– Таисия Владимировна, – улыбалась Вера Николаевна, – отдайте мне Надю! Зачем вам трое детей?
Лида пришла к нам, когда мы с Полей сидели на скамеечке и ждали, когда выйдет тётя Саша и покажет новые шляпки.
Лида была совсем рыжей девочкой.
И волосы были тоже рыжие. Она была очень энергичной, как говорила мама, и даже ходила немного вприпрыжку. Сначала она делала едва заметное движение вперёд головой, как бы давая телу команду двигаться, а следом уже делала шаг.
– Сегодня вечером надо на реку сходить, – сказала она, присаживаясь рядом.
– Купаться?
– Сначала лягушек наловим, а потом искупаемся. Сегодня утром Вовка приехал. Ночью они с отцом сома ловить идут, надо ему лягушек приготовить.
– Я Надю с собой возьму. Мама мне не разрешает одному на реку идти.
В том месте Кубань делала поворот и уходила куда-то дальше, за горизонт. И я не мог разглядеть, что было там, за изгибом её русла, но смутно понимал – там кроется нечто большое, неизведанное, что отчасти может поглотить река. А может и вынести на берег, обнажить и оставить нам напоминанием, к чему мы так старательно или нежно прикоснулись, но не сумели вовремя сохранить.
Девочки прыгали и брызгались мутной от глинистого дна водой.
Я обсыхал, сидя на берегу под кривой низкорослой ветлой.
Панорамный обзор мне немного закрывал вьющийся по стене дома виноград.
Дом стоял на самом берегу, и его белая стена представлялась мне холстом художника, на котором он нарисовал спелые гроздья, этот домик и реку, уходящую вдаль.
От дуновения летнего ветерка виноградный листок смещался в сторону, открывая небольшое окошко между двумя стеблями лозы, через которое была видна часть реки – совсем как море без берегов, и катер, который плыл по течению.
Листок занимал прежнее положение, и катер исчезал.
Я беспокоился, что он затонул, но ветер отодвигал листок снова, и я опять видел катер, уплывающий из поля зрения.
Мы уехали в октябре. Перед нашим отъездом я решил попрощаться с собакой.
Калитка была открыта, и я вошёл во двор дома.
Собака сидела на крыльце и внимательно смотрела на меня.
Я сделал ещё шаг, она сорвалась с места и прыгнула на меня. Ударила меня лапами в грудь, и я упал на спину. Овчарка зарычала, брызгая слюной, и укусила меня за щёку. На крик из дома выскочила хозяйка:
– Дунай, фу! – закричала она. – Ко мне, Дунай!
Дунай оттолкнулся от моей груди и подбежал к хозяйке.
– Как же мы теперь поедем? – плакала мама, вытирая мне кровь. – Посмотри, отец, он ему щёку прокусил! Вон, твоя сестра Нина сидит дома, книжки читает. У нас поезд через два часа! А если пёс с бешенством?! Что же делать?
– Сдаём билеты! – решил отец. – С проводниками я договорюсь! Машина из части уже пришла. Давайте грузиться!
Следующий поезд уходил через несколько часов. За это время мы заехали в госпиталь, где меня осмотрел врач и мне сделали первый укол.
– Наденька! – кричала Вера Николаевна вдогонку, провожая нас. – Ты напиши мне на адрес школы! Хоть одно письмо напиши! Наденька, напиши!
– Ла-дна-а! – еле слышным эхом отзывалась улица Чапаева.
Мы выходили на каждой станции и шли или ехали в местный медпункт, где мне делали уколы в живот.
Ждали другой поезд и ехали до следующей остановки.
Повторить этот путь и проехать ещё раз в кузове грузовой машины, отталкивая ногами перекатывающиеся арбузы, и что-то изменить не представляется возможным.
