Он поднялся с койки и пошел за водой, но в умывальнике ее не оказалось. Взяв жестяную кружку, Добрик проковылял к стульчаку, встал на колени, несколько раз спустил воду и, зачерпнув кружку, начал поливать себе на голову. Потом встряхнулся, как собака, и посмотрел на Бенедикта. Все лицо Добрика было в кровоподтеках.
— Заметил того верзилу? — спросил он с кривой усмешкой. — Похож на страуса, правда? — На этот раз Добрик прошел по камере уже более уверенно и со вздохом опустился на койку. — Они никогда не поймали бы меня, если бы я дождался темноты. Не гожусь я в конспираторы! — Он вздохнул, повернулся к Бенедикту и сказал, сухо улыбаясь: — Знаешь, я все смотрел на этого длинного парня, и мне хотелось ему сказать: «Нагни башку, когда будешь выходить, а то стукнешься о притолоку». — Добрик улыбнулся, покачал головой, будто удивляясь самому себе, и умолк.
Бенедикт сдвинул колени и обхватил их руками. Страх его начал проходить, он и сам не знал почему. В груди отпустило, смягчилось; ему стало тепло. Сердце словно только того и ждало, оно начало биться ровнее. В камере было жарко. Лицо у Бенедикта разгорелось, из глаз медленно покатились слезы. Они текли по щекам, мальчик чувствовал во рту их соленый вкус. Он машинально перекрестился.
— Я знаю, кто вы, — сказал Бенедикт, не глядя на Добрика, — тот сидел в глубоком раздумье, почти совсем закрыв узкие глаза. На его широких скулах запеклась кровь. — Вы из профсоюза.
Казалось, Добрик не расслышал.
— Правда ведь? — спросил мальчик. — Я слышал о вас.
— Что? — спросил Добрик, поднимая глаза.
— Я слышал, как говорили о вас.
— Кто? — спросил Добрик. — Ты имеешь в виду рабочих?
Бенедикт кивнул.
— Мой отец, — сказал он и тревожно взглянул на Добрика. — Но почему вы не ходите в церковь?
Добрик долго, пристально смотрел на него.
— В церковь? — переспросил он.
— Почему вы не просите бога о помощи? — Мальчик заглянул Добрику в лицо и горячо прошептал: — Это правда?
Добрик нагнулся к нему.
— Что «правда»?
— То, что говорили полицейские? — Бенедикт передернул плечами и добавил: — Зачем вы дали им бить себя?
Добрик улыбнулся и подождал, пока Бенедикт взглянет на него.
— Все равно я не сказал бы им того, что они хотели от меня узнать, — объяснил он.
— Имена...
— Да, — сказал Добрик. — Имена людей...
Бенедикт кивнул.
— Членов профсоюза, да? Понимаю, — быстро проговорил он и страдальческим тоном добавил: — Но если вы не любите бога, как же можно...
Он не смог докончить. Воцарилось молчание. Добрик и не собирался отвечать; он только наблюдал за ним. Так они просидели молча около часа. Только раз за это время Бенедикт поднял голову и испуганно сказал:
— Коммунист! Они сказали, что вы коммунист!
Но Добрик уже спал и ничего не услышал.
А Бенедикт не мог заснуть. Он встал и начал ходить по камере, каждый раз останавливаясь возле спящего Добрика, и однажды тайком, словно кто-то мог увидеть, поднял руку и благословил его. Он нашел половинку бутерброда, которую Добрик предлагал ему, и, вспомнив, с каким аппетитом тот ел, почувствовал смутные угрызения совести. Он даже опустился на холодный пол, закрыл лицо ладонями и стал молиться, горячо, самозабвенно. И вдруг он вспомнил, как те, трое, вошли в камеру, и, вздрогнув, замотал головой, отгоняя ужасное видение.
Мучимый болью и леденящим душу страхом, он еще теснее припал к каменному полу, прислушиваясь к тюремным звукам и далекому скрежету завода, терзаемого железом и огнем, прислушиваясь к самому себе.
Он совсем замерз, но продолжал стоять на коленях, хотя они болели, и смотрел в окно, за которым изредка проплывали облака, — пламя бессемеровской печи отбрасывало на них оранжевые блики. Голова Бенедикта клонилась все ниже и ниже, он задремал, но вдруг проснулся от лязга ключа в замке.
Он вскочил и с ужасом уставился на дверь. Добрик тоже проснулся, с трудом слез с койки и стоял весь поникший, согнувшись от боли. Но в дверях появился только надзиратель со связкой ключей в руке.
— Выходи-ка, Добрик, — сказал он. — Пришли провожатые, они покажут тебе дорогу.
Добрик криво усмехнулся.
— Ладно, — сухо ответил он и протянул руку мальчику. — Придется идти. А ты не горюй. — Он повернулся к надзирателю. — Вы сделали то, о чем я просил, — позвали отца Дара?
— Да, да, — ответил тот. — Поторапливайся, конвой ждет.
— Кто же это распорядился? — спросил Добрик.
— Сам майор заинтересовался твоим делом, — многозначительно ответил надзиратель.
— Вы знаете, что это нарушение конституции Соединенных Штатов? — заметил Добрик с иронией.
— Конституции? — с безразличным видом переспросил надзиратель. — А что это за штука? Что-то не слыхал. Ну ладно, пошли!
Он шагнул вперед, но Добрик поднял руку.