Бенедикт затряс головой так, что на щеках у него выступили красные пятна — ему хотелось отогнать мучившее его воспоминание. На вопрос епископа он не ответил.
Епископ молчал. Он внимательно присматривался к Бенедикту, беззвучно шевеля губами. Потом он поднял руку, и Бенедикт увидел кольцо на среднем пальце.
— Целуй, — приказал ему епископ.
Мальчик медленно подошел к столу и упал на колени, а епископ протянул ему руку. Бенедикту вдруг почудилось, что он слышит голос Поджи, — он прикоснулся губами к руке епископа, она была приятной и холодной, как игральные кости.
— Когда ты будешь готов к отъезду? — спросил епископ.
— К отъезду? — повторил Бенедикт, поднимая изумленное лицо.
— В семинарию святого Фомы.
— О! — воскликнул Бенедикт. Воцарилась тишина. Он молчал, не понимая, что от него ждут ответа.
— Тебя известят, — сказал наконец епископ. Он поднял руку и сложил пальцы для крестного знамения.
Бенедикт опустил голову.
— Во имя отца и сына... — услышал он голос епископа.
Он нес алюминиевые судки: в нижний мать налила горячий кофе, судок грел ему ногу. Завод молчал: из труб вился тонкий дымок, как будто в корпусах шла работа, но было тихо. Литвацкая Яма опустела. Лишь старухи в темных платках торопливо проходили по узким улицам, а на перекрестках бесприютно повизгивали собаки. Кошки сидели под крылечками и смотрели вслед Бенедикту. Близился полдень.
У стальных ворот завода стояли охранники в касках времен первой мировой войны. Высокий кирпичный забор с колючей проволокой поверху опоясывал всю территорию завода; тут и там виднелись люди в военной форме, они угрюмо сидели на солнце с ружьями в руках. В высокой сторожевой башне, с которой можно было обозревать город и Литвацкую Яму, дежурило еще несколько солдат с пулеметами. Больше никого не было видно. Бенедикт пошел через железнодорожные пути к воротам.
— Тебе чего? — спросил его высоченный солдат, глядя на него сверху вниз.
Бенедикт стоял перед ним, не зная, что ответить. Солдат лениво ткнул его стволом ружья. Бенедикт вздрогнул; солдат слегка усмехнулся. Бенедикт молча поднял судки и показал ему. Солдат поглядел на них.
— Моя мать, — с трудом выговорил Бенедикт, — велела мне отнести отцу завтрак.
— Как зовут твоего отца?
— Винсентас Блуманис, — ответил Бенедикт.
— А-а, литвак!.. — протянул тот, потом снова поглядел на Бенедикта и задумался. — Он там, что ли? — солдат мотнул головой в сторону завода.
Бенедикт заглянул ему за спину: стальные ворота были заперты, — накрепко заперты, как ворота тюрьмы; в них была прорезана только узкая дверь, в нее мог пройти всего один человек. Бенедикт утвердительно мотнул головой.
— Как, говоришь, его зовут? — снова спросил часовой и сосредоточенно уставился на мальчика в ожидании ответа. Стараясь говорить спокойно, моргая от напряжения, Бенедикт повторил фамилию отца. Солдат посмотрел на него с кислым видом, протянул руку к судкам и, открыв верхний, вынул из него бутерброд. Он отделил один ломтик от другого и презрительно фыркнул: между ними не было ничего, хлеб был лишь скудно помазан жиром. Затем он заглянул в судок с кофе и погрузил в него палец.
— Теплый, — произнес он с подозрением.
— Я живу недалеко отсюда, — пояснил Бенедикт.
Солдат закрыл судки и сказал:
— Если твой старик тут, еды ему хватает. Проваливай-ка лучше подобру-поздорову.
Бенедикт стоял в нерешительности.
— Ну, — приказал часовой, надвигаясь на него с угрожающим видом. Бенедикт круто повернулся и побежал, а часовой разразился громким смехом.
— Эй, паренек! — позвал он. — Иди обратно!
Бенедикт остановился и недоверчиво оглянулся на часового. Внезапно над его ухом раздался оглушительный гудок, оповещавший о наступлении полдня. Бенедикт оцепенел от испуга, даже волосы зашевелились у него на голове.
— Иди сюда! — приказал часовой.
Бенедикт с опаской приблизился, не спуская глаз с солдата, и остановился так, чтобы тот не смог дотянуться до него. Согнув указательный палец, часовой весело поманил к себе Бенедикта. Мальчик сделал еще шаг, тогда часовой протянул руку и выхватил судки. Он открыл их и снова вытащил бутерброд, посмотрел на него, откусил и с отвращением выплюнул на землю. Затем понюхал кофе, сделал большой глоток, прополоскал себе рот и тоже выплюнул, а затем вылил из судка оставшийся кофе.
Проделав все это, он вернул судки Бенедикту и сказал:
— Ладно уж. Проходи.
Солдат стукнул прикладом в стальные ворота — дверца раскрылась, и Бенедикт прошел на заводской двор.
Мощеная дорожка вела мимо кирпичного навеса, где висели табельные доски; теперь здесь расположилась на скамьях полицейская охрана Сталелитейной компании. Солдаты играли в шашки. От них несло перегаром виски; из черных кобур торчали рукоятки револьверов, в козлах у стен стояли винтовки. Один солдат захохотал, отвел хмурый взгляд от шахматной доски и вдруг увидел Бенедикта, — он воззрился на него, будто завидел добычу. Бенедикт замер от страха и, показав на свои судки, почему-то так широко осклабился, что у него затрещало за ушами. Солдат, все так же пристально глядя на него, сплюнул на землю табачную жвачку и растер сапогом.