Там, где кончались красные дюны, росла небольшая рощица барбариса. Бенедикт пересек ее и стал продираться сквозь густую заросль бузины, которая позднее покроется белыми опахалами цветов (отец делал из них наливку, а мать варила из этой наливки желе). За бузиной шли кусты черной смородины с розоватыми колючими побегами, цеплявшимися за его одежду. В лесу сплошь да рядом попадались темные глубокие ямы: это были старые, теперь заброшенные разработки. Иногда их прикрывал кустарник или какие-нибудь ползучие растения, поэтому идти нужно было осторожно. Нащупывая ногами проржавевшие рельсы, Бенедикт шел по старой узкоколейке, которую провели в былые времена к шахтам; теперь она заросла густой травой. Где-то за кустами смородины среди травы пробивался ручеек, беспечно журча, будто над чем-то посмеиваясь: вода в нем была кислая, ни одно живое существо не обитало в нем, даже змеи не пили из него. Кустарник уступил место деревьям — ясеню, клену, золотисто-коричневой шелковице, ярко-зеленому американскому лавру. Тропинка внезапно оборвалась прямо у ног Бенедикта. Перед ним зияло отверстие старой шахты, откуда поднималась нестерпимая вонь, — может, туда упала лисица или один из тех немногих оленей, которые бесстрашно подходили близко к городу. Теперь стало труднее отыскивать дорогу. Неожиданно из зеленой чащи леса поднялась крутая сланцевая гряда, и он на четвереньках полез вверх. Из-под его ног сыпались куски сланца и, крошась, летели по склону к подножью гряды. Когда он забрался наконец на вершину, то услышал чей-то возглас.
— Какого черта ты пришел сюда, Бенедикт? — раздраженно окликнул его кто-то. Тяжело дыша, весь потный, Бенедикт поднял голову. Он так обрадовался, услышав этот грубый «литвацкий» голос, что засмеялся; ему хотелось потрогать этого человека руками, убедиться, что он видит его наяву. Часовым оказался девятнадцатилетний парень, один из молодых рабочих завода, Петер Гразускус. Бенедикт никогда раньше не видел, чтобы тот занимался чем-нибудь полезным. Этот парень вечно играл то в кости, то в карты где-нибудь под забором. Долговязый и костлявый, он с презрительным видом опирался сейчас на свою винтовку. Прядь желтых волос свисала ему на глаза.
Бенедикт, улыбаясь, остановился перед ним; он запыхался и выбился из сил. Наконец он выдохнул:
— Мне нужно видеть мистера Типа!
Но на Петера это не произвело должного впечатления.
— На что он тебе? — спросил он. Даже здесь, в лесу, на нем была чистая рубашка, волосы аккуратно причесаны, а вокруг шеи завязан красный платок.
— Мне необходимо его видеть, — повторил Бенедикт.
— Вот как? — сказал Петер. — А для чего?
— Этого я не могу тебе сказать, — ответил Бенедикт.
— Не можешь? — спросил парень. Он сощурил глаза, взгляд его стал острым и подозрительным. — Кто тебя прислал? — набросился он на Бенедикта.
— Мой отец, — ответил Бенедикт, начиная сердиться.
— Отец из церкви? Священник? — вскричал Петер Гразускус. — Отец Брамбо?
— Нет! — Бенедикт в ужасе отпрянул. — Он и не знает, что я пришел сюда. Мой отец — мой родной отец, — он там, на заводе.
— Он что — штрейкбрехер? — презрительно спросил Петер.
Бенедикт упрямо поджал губы. Лицо его пылало.
— Отведи меня к мистеру Типа, — потребовал он.
Постовой поднял ружье и похлопал рукой по прикладу.
— Видишь? — спросил он и прибавил: — Если только попробуешь дурака валять, я из тебя решето сделаю!
Бенедикт насмешливо фыркнул:
— Смотри не дай деру, когда охранников завидишь.
— Не беспокойся я-то сумею их встретить, — мрачно ответил Петер, повернулся и стал осторожно спускаться по другую сторону сланцевой гряды. Бенедикт следовал за ним. «Был бы я взрослым — я бы ему показал!» — с обидой думал он.
Снова пошли бугры и ямы. Узкая железнодорожная колея вилась меж ними, то появляясь, то исчезая. Юный постовой молчал, но так быстро шагал вперед, что Бенедикту пришлось поднажать, чтобы поспеть за ним. Наконец они вышли на большую площадку. Ее как будто выжгли на лице земли — только маленькие бородавки камней и сланца торчали на поверхности, а из расщелин поднимался ядовитый рудничный газ. Бенедикту всегда казалось, что именно под такой землей должен находиться ад; он бы не удивился, если бы в дыму и огне из расселины выскочил дьявол. Площадка была горячей и твердой, и они поспешно прошли по ней, ступая на цыпочках, как танцоры. Вокруг них были бугры раскаленной докрасна земли, а где-то в глубине год за годом еще пылала старая шахта.
Но вот они опять вошли в лес. На этот раз лес был темнее и гуще. «Солдаты здесь никогда никого не найдут!» — ликуя, подумал Бенедикт. Ни одна лошадь не смогла бы продраться сквозь эти заросли и обойти все эти предательски прикрытые провалы в почве. А между тем Литвацкая Яма находилась всего в нескольких милях отсюда; забастовщики проскальзывали ночью домой, чтобы увидеться с женами и поесть, а иногда оставались дома переночевать и ранним утром снова убегали в лес. Некоторые за это поплатились.