На гребне хребта не было видно ни одной вагонетки, — шлак не сбрасывали уже целую неделю. Глыбы шлака докатились до определенного места и остановились, словно чья-то рука начертала линию, за которой для них начиналась запретная зона. Дома напротив шлакового отвала обуглились, краска на них потрескалась и взбухла пузырями. Ряд домов, что стояли ближе ко Рву, разрушили, но там до сих пор копошились люди: они разбирали стены и складывали старые бревна на грузовики, чтобы продать их в городе. Ветер, поднявшийся ночью, покрыл шлаковый отвал красной пылью. На крышах, на улицах и даже на людях — на всем лежал красный налет.
Поравнявшись с церковью, Бенедикт перекрестился и с удивлением стал ее разглядывать, словно давно не видел. Двери церкви были наглухо закрыты, ручка сломана; кто-то скрутил крепкую железную проволоку и сделал из нее подобие ручки. Поглядев в мутное окно, он отметил про себя, что на лике св. Петра появилась новая трещина. Старые кирпичные стены потеряли от непогоды свой цвет; какие-то зеленоватые пятна, похожие на тонкий слой мха, уже заполнили расщелины и расползлись дальше. Крест, венчавший церковь, был обломан на углах и потускнел; вокруг него летали голуби. За церковью высился Медовый холм, он был похож на зеленую феску, которую кто-то лихо нахлобучил на шпиль церкви.
Перед домом священника Бенедикт остановился и подумал, что, может быть, сейчас отец Дар сидит в своей качалке за сдвинутыми занавесками, подглядывает в щелку и видит его, Бенедикта, здесь на дороге. Мальчик решительно взмахнул кроликом и зашагал по Горной авеню вниз к Тенистой улице. Из ворот женской общины вышли сестры Урсула и Мария, и, увидев их, Бенедикт перешел на противоположную сторону.
В кухне была одна мать. Когда он вошел, она разрыдалась.
— Где папа? — взволнованно спросил он.
— Зачем ты вернулся домой! — плача, ответила мать.
Он положил кролика на стол и сказал:
— Отец вернулся домой. Я хочу повидать его.
— Он уже ушел, — сказала она.
Бенедикт опустился на стул.
— Я очень устал, мама.
Мать взяла со стола кролика и стала его разглядывать, а Бенедикт смотрел на нее. Ее темные волосы были заплетены в две тугие косы, в серых глазах еще стояли слезы, хотя теперь она была поглощена созерцанием кролика; пожелтевшая кожа на лице блестела так, будто она ее долго терла. Бенедикт глядел на мать с напряженным вниманием, им почему-то овладело чувство мучительной беспомощности.
— Мама, — позвал он.
Она испуганно посмотрела на него.
— Мама! — он крепко сжал губы. — Мама, мама, — повторил он с болью и отвернулся. Но, почувствовав, что она удивлена и встревожена, Бенедикт заставил себя опять повернуться к ней и даже улыбнулся. — Мне дали его в лагере, — объяснил он, указывая на кролика, пялившего на них остекленевшие глаза.
Она села на стул и, рассеянно приглаживая волосы, посмотрела на него потемневшими глазами, в которых затаился суеверный страх, потом вдруг спросила:
— Что случилось с Джоем?
— А что, мама? — в свою очередь спросил он, улыбаясь ей.
— С Джоем, — повторила она и уронила руки на колени, а во взгляде ее появилась такая тревога, почти отчаяние, что Бенедикт наклонился к ней и слегка потряс ее за плечо.
— Ну, мама! — сказал он с упреком и снова улыбнулся. — Где он?
Она стала бить себя в грудь; лицо ее исказилось от боли, но ей было больно не от ударов, которые она себе наносила...
— Под крыльцом, — прошептала она, показывая на дверь. — Он не хочет выходить оттуда. — Она смотрела на сына испуганными, широко открытыми глазами, в полной растерянности.
— Почему? — засмеялся Бенедикт.
Она перекрестилась.
— Он говорит, что не выйдет и даже будет спать там... до тех пор, пока не кончится... — в ее глазах снова мелькнул ужас, — пока солдаты не уйдут совсем. — Она посмотрела на Бенедикта. — Бенедикт, — прошептала она с таким видом, словно за ней кто-то гнался, — ты видел Рудольфа, когда проходил через двор?
— Да, мама, — ответил мальчик. — Он играет с цыплятами.
Она облегченно вздохнула.
Он вышел.
Под крыльцом хранили дрова и уголь. Дощатая дверца была заперта.
— Джой! — позвал Бенедикт, но ответа не последовало. — Джой, — повторил он, — это я, Бенедикт. — И неизвестно зачем добавил: — Твой брат.
Опять никакого ответа, но он различил за стенкой еле слышное дыхание. Бенедикт постучал.
— Что-о на-до?
Это был голос Джоя, послышалось его хныканье, и Бенедикта внезапно захлестнуло такое чувство облегчения, что он прислонился к двери и не смог сдержать слезы. Он улыбался, и слезы катились по его щекам.
— Что ты там делаешь? — спросил он.
— Ничего, — ответил Джой.
— А почему не выходишь?
Тишина.
— Ты что, никогда не выйдешь оттуда?
Снова минута ожидания, и затем рыдающий голос Джоя:
— Не-е-е-т!..
— Джой, — сказал Бенедикт, — ты ведь не можешь оставаться там вечно. Ты проголодаешься. Почему тебе хочется там сидеть?
— Убирайся! — закричал Джой.
— Послушай, Джой, — сказал Бенедикт, — чего ты боишься?
— Ничего я не боюсь! — пронзительно завопил Джой.
— А тогда зачем ты там спрятался? — крикнул Бенедикт.
— Ничего я не боюсь! — опять раздался пронзительный вопль Джоя.
