Солдаты миновали красные дюны, поднялись на плоскогорье, покрытое шлаком, и въехали в низкорослый кустарник на опушке леса. Путь стал труднее, но они продолжали продвигаться дальше. Однако вскоре подлесок стал гуще, все чаще стали попадаться ямы, они были скрыты кустами и плющом, и потому их было трудно разглядеть. Солдаты были вынуждены спешиться и, ведя лошадей на поводу, гуськом продирались сквозь лес.
Зной навис над их головами пылающей крышей. Ветки, которые им приходилось отталкивать, были тяжелые, словно налитые свинцом. Сухой щелочной запах ручейка, вытекавшего из шахты, обострял жажду, и они с трудом удерживали лошадей, порывавшихся испить из этого негодного источника. Дальше лошади не могли идти: они все время рисковали свалиться в ямы. Солдаты были вынуждены оставить их под присмотром, а сами двинулись вперед пешим порядком, держа наготове винтовки и револьверы.
К рабочим в лесу донеслась весть, что к ним направляются солдаты. За столом на поляне собрался совет: председательствовал Добрик. Бенедикт издали наблюдал за ними, стоя рядом с матушкой Бернс.
— Как вы думаете, что случилось? — спросил он ее.
— Не могу сказать, — ответила она.
— Почему все так взволнованы?
— Не знаю, — отозвалась она.
Бенедикт разглядывал собравшихся. Негров и белых было приблизительно равное количество. Бенедикт повернулся к матушке Бернс.
— Сюда идут солдаты, — сказал он убежденно, потом поднял на нее глаза и с беспокойством спросил: — Не лучше ли вам уйти отсюда?
Она по-прежнему смотрела перед собой.
— Куда?
— Куда-нибудь подальше отсюда, — ответил Бенедикт.
Она поглядела на него.
— Куда именно? — спросила она снова. Потом отвела взгляд и прибавила: — У каждого кролика есть нора...
Он поглядел на ее изможденное морщинистое лицо, на седую голову. Какая она слабая, хрупкая!
— Найдите место, где можно спрятаться, — настаивал он.
— Такого места нет, — резко ответила она.
Бенедикт обежал взглядом раскинувшийся перед ним лагерь и увидел своего отца, — тот мастерил грубые скамьи, как тогда, к летнему пикнику.
Мальчик повернулся к матушке Бернс и спросил с любопытством:
— Почему вы пришли сюда?
Но она ничего не ответила.
Казалось, что-то изменилось в их отношениях, а может, изменилось давно, но он только сейчас это осознал. Он собирался спросить ее, что из катехизиса она помнит, но удержался. Она уже не обращалась с ним так почтительно, как прежде. И вдруг он подумал, что она не только сильно постарела, но и стала более скрытной, вернее, мудрой, точно видела его насквозь, а это его смущало. В чем же дело? Порой ему казалось, что она просто озлоблена, но иногда он чувствовал, что причина совсем не в этом, а в чем-то более глубоком. Если прежде она радовалась его приходу и была с ним ласкова, то теперь относилась к нему, как к человеку, который появился из враждебного лагеря, но с белым флагом перемирия. И неприязнь ее обращена не просто к нему, не к тому Бенедикту, какой он сейчас, а к тому, каким он станет, когда будет взрослым. Ему так хотелось сказать ей...
— Все белые похожи на кошек, — промолвила она угрюмо и, когда он с удивлением обернулся к ней, прибавила: — На диких кошек в лесу, убивающих певчих птиц.
«И я?» — его обиженные глаза безгласно вопрошали ее, но лицо ее не изменило своего сурового выражения.
— А Добрик? — вскричал он, мотнув головой в сторону стола, за которым сидел Добрик.
Она поглядела, куда он указывал, и сказала медленно и задумчиво:
— Мистер Добрик совсем как мы, негры.
Бенедикту показалось, что она навсегда лишила его своей симпатии.
Она повернулась к нему и сказала:
— Теперь вам время прятаться!
— Мне? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Пора бежать отсюда. Оставьте нас, негров, довести борьбу до конца!
Он пристально посмотрел на нее.
— Но мы тоже...
Она резко отвернулась и направилась к своему сарайчику с таким видом, словно ни за что оттуда больше не выйдет. Но Бенедикт последовал за ней и встал на пороге. Она обернулась к нему:
— Что вам нужно, мальчик? — спросила она.
— Мне... — начал было Бенедикт.
— Уходите отсюда, — произнесла она с раздражением. — Оставьте меня.
— Я хочу помочь вам! — вскричал Бенедикт.
Она бросила на него сердитый взгляд.
— Помогай самому себе, парень! — произнесла она.
— Но, матушка, — закричал он, — я не такой. — Он смотрел на нее с отчаянием. — Я не такой! — повторял он, начиная смутно понимать причину ее враждебности. Он вспомнил, как она спешила однажды к своему опустевшему дому, который должны были предать огню. Он спрятался тогда и ничем ей не помог! Взволнованный, раздираемый внутренней мукой, он тихо сказал:
— Я не хочу быть таким!
Она взглянула на него, и выражение лица ее смягчилось.
— Сейчас вы не такой! — отвечала она.
Он вспыхнул:
— Вы думаете, потом...
Она пожала плечами.
— Но, матушка, — произнес он, — как же я смогу?
С губ ее сорвался короткий невеселый смешок.
— Очень легко!
Охваченный смятением, он продолжал смотреть на нее.
— Ну, а почему, — спросил он, — почему Добрик не стал?
Она закусила губу, прищурила глаза и задумалась. Потом сказала просто:
— Видите ли, Добрик — коммунист: у них это не допускается.
