— Где Винс? — тихо спросила она. В ответ Джой только пожал плечами. Мать взглянула на Бенедикта, — тот сидел, опустив голову на руки. Она накрыла на троих и разлила суп по мискам. Мальчики сидели за столом, но к еде не притрагивались. Бенедикт молился не поднимая головы, словно застыв. Потом все, кроме него, стали есть.
После супа мать положила в миски по кусочку вареного мяса. Они съели его с ржаным хлебом. Обед был закончен.
— Мама, я еще голодный, — сказал Джой.
Мать сердито поглядела на него, а, Рудольф ударил ложкой по столу.
— Еще! — весело потребовал он.
Бенедикт поднял голову.
— Дай им еще, мама, — сказал он.
— Больше нет, — ответила она.
— Есть, — возразил он спокойно.
— Это отцу, — объяснила она, — я должна оставить отцу.
Бенедикт встал со стула, взял миску Джоя и направился к плите. Он наполнил миску и поставил ее перед мальчиком. Джой сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край стола.
— Ешь! — приказал Бенедикт.
Тот отрицательно покачал русой головой.
— Ешь! — процедил сквозь зубы Бенедикт. Пальцы его потянулись к миске, но он вдруг отдернул руку, словно обжегся. Рудольф, получив дополнительную порцию, уписывал суп за обе щеки. Бенедикт подал свою миску матери.
— Ешь, мама, — сказал он.
— Я не могу, — сказала она и засмеялась. — Посмотри, как я наелась! — Словно ребенок, она выпятила живот и пошлепала по нему ладонью. — Видишь?
Джой поднял голову, с улыбкой наблюдая за ней. Рудольф радостно замахал ложкой.
— Ешь, мама! — страдальчески прошептал Бенедикт.
— Отстань от меня! — отозвалась она.
Он обернулся к Джою. Тот медленно опустил ложку и зачерпнул супу. Бенедикт сердито следил за ним взглядом. В, голове его стучало, глаза горели. Боль в груди и животе несколько успокаивала его, — она была ему хорошо знакома. Бенедикт чувствовал себя так, словно он долго и горько плакал и теперь выплакал все слезы, а голова его превратилась в пустой котел.
Его никто не уговаривал поесть.
Когда обед закончился, он поднялся наверх, в спальню мальчиков. В углу у окна он опустился на колени перед домашним алтарем, на котором стояло позолоченное распятие да две свечки в глиняных подсвечниках. Он молился, ощущая жгучую боль в глазах. «Не оставь меня, господи! — просил он. — Помоги мне сделать нашу жизнь такой, чтобы она была угодной тебе. Укажи мне путь, господи!»
Когда он спустился вниз, мать стояла у лампы и разглядывала большой белый конверт.
— Письмо пришло, — прошептала она упавшим голосом.
— Я прочту, когда вернусь, — ответил Бенедикт, разглядывая конверт. — Это от Заводской компании, — добавил он, прочитав обратный адрес.
— Может быть, сообщают о работе для папы? — заинтересовалась она, придвигаясь к нему.
Бенедикт вскрыл конверт и быстро пробежал письмо.
— Нет, — сказал он. — Они хотят, чтобы мы продали дом.
Она недоумевающе смотрела на него, потом с ужасом вскричала:
— Продать дом? Что это значит? Зачем нам продавать дом?
— Не знаю, мама, — нетерпеливо ответил Бенедикт, возвращая ей письмо. — Мне надо идти. Покажи письмо папе.
Он пошел к уборной и выкатил тележку. Джой ждал его.
— Пошли! — сказал Бенедикт, таща за собой тележку.
Они спустились по Тенистой улице, потом свернули к деревянной лестнице, которая вела на вершину холма. Джой подхватил тележку сзади, и они вместе понесли ее вверх по длинной лестнице, останавливаясь через каждые десять ступенек, чтобы немного передохнуть. Темнело. Долину окутали серые сумерки. Казалось, они сгустятся, прежде чем зажгут уличные фонари, и сразу же наступит непроглядная тьма. Неясные очертания домов расплывались в полумраке. Далеко на западе над высокой черной трубой мусорной печи взлетел сноп желтого пламени. Он вонзился в небо и погас.
На середине лестницы, которой, казалось, не будет конца, мальчики остановились и посмотрели вдаль, в сторону шлакового отвала. Там, на самом краю откоса, остановился поезд из десяти вагонеток; на таком расстоянии круглые ковши были похожи на опрокинутые наперстки. Бенедикт вспомнил, как они с отцом Брамбо смотрели отсюда вниз на Литвацкую Яму.
— Джой, — сказал он. — Ты чувствуешь какой-нибудь запах?
Джой потянул носом.
— Нет, — ответил он.
