Патриция, просто воплощение святости, сидит в первом ряду. Джейден и Хантер устроились позади нее и тихо переговариваются. Служба вот-вот начнется, и я уже готовлюсь вздремнуть. Впереди еще четыре пустых ряда, вокруг – тоже пустота. Но тут я поднимаю глаза от своих ботинок и вижу их. Ридов.
Их не узнать просто невозможно: эти рыжие волосы, особенно сразу у пяти человек, привлекают внимание. Шестой – лысый.
Младшие Риды устраиваются на втором ряду. Я вижу, как их отец здоровается с моим. Колтон отчего-то сел на край ряда и, не отрываясь, смотрит на церковные витражи.
Мистер Рид возвращается к сыновьям. Забавно: рыжее семейство уселось на правом ряду. И это опять уводит меня в какую-то философию: о том, что у каждого луча есть тень, у левой стороны – правая, у добра – зло. Мы познаем суть одних вещей, отторгая другие. Правда, даже я не понимаю, отчего решил, что на левой стороне сидят хорошие парни. Может, потому что здесь сижу я? Но яркое рыжее пятно режет мне глаза в свете тусклого пламени свечей. Какова вероятность, что отец заметит мое отсутствие? Я сокрушенно вздыхаю и опускаю взгляд. Это будут очень долгие три часа. Но пока я смотрел на пять рыжих голов и одну бритую, меня не покидало чувство какой-то… неправильности? Что-то тут не то, вот только утром с меня гениальных мыслей не дождешься.
Устав сутулиться, я откидываюсь на спинку лавочки. И чуть ли не верещу, как голодная коза перед стогом свежескошенной травы, когда прищемляю чью-то руку.
– Ай! Франческо! Больно же! Как дела?! – Грегори отдергивает ладонь.
Стоит взять еще пару уроков арифметики. Одно рыжее недоразумение ведь рассказывало, что оно – шестой сын в семье. А я насчитал только шесть Ридов! Грегори с отцом не было. Честно, удивлен, что забыл о его невыносимом величестве. Он, как правильно, не дает о себе забыть ни на секунду. Вчера, пока Грегори где-то гулял, я то и дело оглядывался в поисках его глупой веснушчатой физиономии. Патриция только вздыхала и закатывала глаза, потешаясь надо мной, но учитывая подавленное настроение Грегори при нашем расставании, его пропажа меня невольно встревожила. К вещам, которые раздражают тебя из-за дня в день, привыкаешь, и их исчезновение порой злит еще больше. И вот я прищемил ему руку. Считаю, он, заслужил это за свой чересчур довольный вид. Церковь! Воскресенье! Утро!
Я прикрываю глаза на невероятно долгую секунду. Церковь дурманит меня своим запахом, зыбкой тишиной и спокойствием. Среди сотен прихожан я ведь чужой, я не отношусь ко всем этим помпезным обрядам так серьезно, я вообще часто не понимаю, как отношусь к Богу. Разве вера – не ответственность, которую мы сами взваливаем себе на плечи? И кто же тогда не дает мне встать и уйти? Я открываю глаза, полный вопросов без ответов.
– Грегори, а ты…
«…веруешь ревностно, как подобает?» Но я не договариваю.
Возвращаю взгляд к алтарю, потом смотрю на остальных Ридов. Нет. Едва ли. Грегори другой, не удивлюсь, если он так же далек от Бога, как от своей семьи.
Пламя свеч золотит его лицо, окутывает тенями, блестит в глазах. Веснушки подобны восковым слезам все тех же свечей. Я неожиданно замечаю, что на голове Грегори нет кепи. Я почту за честь, если помог ему перестать стесняться самого себя. Волосы вихрящимися, пламенеющими потоками обрамляют его лицо. Правильно матушка говорила, есть люди, сияющие и без солнечного света. Правда… можно вспомнить и Икара, вместе с крыльями получившего от отца погибель. Внутренний свет Грегори – благо или проклятие? Согреет или сожжет дотла?
– Ты чего не с братьями и отцом? – шепчу я. Никто на нас не смотрит, никому мы не интересны, и все же, все же… все же не хочется мешать Богу.
Улыбка остается на лице Грегори, а вот брови задумчиво приподнимаются.
– А когда это я был с
И правда… В голове звенит пустота. Между нами повисает тишина, но в ней нет неловкости.
– Не люблю церкви. У меня очень-очень много вопросов к Богу и один из них – его желание слушать нас с утра. – Грегори широко зевает, прикрывая рот рукой.
– Да. Слишком рано.
– Открою тебе страшный секрет. – Он смотрит по сторонам, комично изображая опаску. А ведь нас от всех этих праведников будто отделяет стена, мы можем шептаться, о чем вздумается. – Мой отец ходит сюда, чтобы строить из себя святошу. Нет, он правда верит, но не настолько, чтобы сидеть тут три часа. – Почему-то я не удивлен. – Братья примерно такие же. – Голос Грегори почти незаметно срывается, словно у него в горле комок. – Мать верила.
– Моя тоже.
Как же между нами много общего. Он прежде не рассказывал о матери ничего конкретного. Хотел бы я посмотреть на женщину, которая родила целых шесть мальчиков. А еще интересно… посещают ли голову Грегори вопросы о бессмертии души? Страх ошибиться в своем пренебрежении к церковным таинствам и вечно молить о прощении в чистилище? Эта грань – между «верить в Бога» и «прилежно таскаться в церковь ранним утром, чтобы эту веру доказать» – всегда меня смущала.
