Я подхожу ней, поправляю вилку и ставлю пальцы в правильное положение. Оплетаю ее руку с вилкой своими пальцами и показываю, как накалывать кусочки, как набирать их. Бекки продолжает есть, не зная, куда деться от стыда.
— Не стоит стыдиться, если ты чего-то не умеешь.
— Я всегда ела только ложкой.
— Ничего.
У меня нет желания быть для нее строгим учителем, просто хочу дать Бекки хоть что-то, чем ее обделили общество и семья.
Я отношу тарелки в раковину, заливаю их водой.
— Давай я, — предлагает она, прежде чем я успеваю дотронуться до первой.
— Хорошо.
Я отдаю ей губку. Посуду Бекки моет старательно и умело, до скрипа, а я стою рядом с полотенцем наготове и перетираю посуду, как делал в детстве, когда помогал маме на кухне. Последняя тарелка занимает свое место, и я просушиваю полотенцем ее руки, завороженный длиной и изяществом пальцев. Она опускает глаза, скромно и достойно, но в следующий момент трепещущие, как крылья бабочки, ресницы подлетают, и Бекки смотрит на меня так пронзительно, что пульс подскакивает до сотки. Сквозь тонкую ткань я чувствую, как ее руки дрожат и горят огнем. Пара секунд, и я наконец разжимаю пальцы, позволив ей выскользнуть из полотенца.
— У меня есть для тебя еще кое-что, — говорю я и кладу на стол сверток из книжного.
— Что это? — Щеки ее вновь заливаются деликатным румянцем.
— Открой!
Она разворачивает коричневую бумагу и смотрит на содержимое немного разочарованно.
— Книги?
— Я буду учить тебя читать, — говорю я не в силах скрыть воодушевления.
Я считаю, что чтение — это дар человечеству. Буквы — это ключи к фантастическим мирам, коих миллиарды, и они все твои. И я хочу подарить их ей.
Бекки так мила в своем детском упорстве и старательности. С готовностью произносит звуки и слова своим серебряным голоском. Вспоминаю недавний разговор с Кэнди. Она всегда говорит более высоким голосом. Большинство женщин симулирует. И не только оргазм. Одни предпочитаю говорить высоким голосом, другие, наоборот, — низким и грудным. А она звенит, словно в голос замешали хрусталь, и это природная данность. Ее свежее личико, тронутое только умыванием, — тоже подарок природы. Я давно не соприкасался с чем-то столь чистым и неиспорченным.
Бекки сдувает со лба прядь волос и засучивает рукава. На правой руке, тонкой и изящной, уродливый, застарелый шрам.
— Что это? — спрашиваю.
Она краснеет и натягивает рукав так, чтоб спрятать от меня это «украшение».
— Мать приложила меня рукой о плиту.
— В смысле?
— Просто взяла мою руку и прижала к горячей поверхности на некоторое время.
— За что тебя так? — Я ошарашен. Моя мать сама бы приложилась рукой о плиту лишь бы меня уберечь.
— За воровство, — отвечает она тихо, стараясь не встречаться со мной взглядом.
— Что ты украла?
— Сладкую булочку.
— Господи, Бекки!
— Знаешь, Митчелл, поучение розгами и другие наказания — это часть жизни в общине.
Она медленно поднимается на ноги, поворачивается ко мне спиной и чуть приподнимает кофточку: поясница исполосована длинными белесыми шрамами.
— Мне так жаль.
Я подхожу к девочке и кладу руку на плечо, а она смотрит на меня, как на человека, способного вырвать треклятые розги и распылить их на атомы.
Ты права, девочка. Я сломаю об колено каждого, кто посмеет тебя обидеть.
Мы бодро шагаем по коридору полицейского морга. Над головами трещат лампы, наполняющие пространство голубоватым светом, который кажется таким же мертвым, как и здешние постояльцы. Я вдыхаю влажный воздух, пропитанный дезинфицирующими средствами и легким формалиновым душком, таким же острым, как духи Эли. Сегодня тут абсолютно пусто, и наши шаги наполняют это тихое место непочтительным эхом.
Саймон останавливается у дверей прозекторской и резко поворачивается лицом ко мне.
— Босс, можно я сегодня не пойду? — гнусавит он.
— С чего вдруг? — огрызаюсь я, готовый в любой момент вспыхнуть, как спичка.
Все, о чем я могу думать — это девушка, которая там лежит. Девушка, которая оказалась на холодном столе из-за нас. Все остальные воспринимают дело Душителя как обычную работу, а в его жертвах отказываются видеть людей. Так проще. Да только я так не могу.
— Понимаете, босс, этот запах… он просто впитывается в тебя, а у меня свидание с девушкой вечером.
— Так пойди и помойся, — цежу я сквозь стиснутые зубы.
— Его не отмоешь. Он впитывается в слизистые рта и носа, а мне еще целовать ее на прощанье. Поцелуй с запахом мертвечины. — Он морщится.
— Из тебя не выйдет хорошего копа, — отпускаю я хлесткое замечание, которое, впрочем, не производит на протеже должного эффекта.
— Я понимаю, босс, но не всем так повезло совместить личную жизнь с просмотром трупов. — Он понимает, что сморозил лишнего, и тут же заводит новую тираду, пытаясь вывернуться из неловкой ситуации: — Я имел в виду, что миссис Малленс тоже профессионал и ничего против душка не имеет.
— Еще раз скажешь нечто подобное и будешь Эли столы мыть! — бросаю я угрозу эффектную, но, к сожалению, абсолютно невыполнимую.
