Трое мертвы, вне всякого сомнения – их головы отпилены от тел и уложены рядом; вместо шеи – ошметки плоти, костей и запекшейся крови. Количество крови вообще было просто чудовищным – она покрывала пол таким толстым слоем, что на первый взгляд казалось, будто в комнате расплескался багровый пруд.
А вот четвертое тело… Четвертое тело держал на коленях Уэсли, словно баюкая. Глядя на сына, я от отчаяния сам едва не испустил дух – вместе с теми тремя, кто закончил земное существование и валялся на полу подобно ненужному хламу.
Уэсли сидел на полу, поджав ноги. У него на бедрах лежало тело женщины; ее голова свисала с колена. Волосы раскинулись веером, ноги с другой стороны растопырены. Тело слегка подергивалось – небольшой спазм, скорее всего плод моего воображения; а вот глаза уже остекленели. В районе шеи происходило какое-то движение – подробность, которую мой разум первоначально старался блокировать. Теперь выбора не было, и пришлось сосредоточиться на движущемся предмете, понять его назначение и увидеть ужасную правду.
Уэсли держал в руке пилу-ножовку, сжимая ее так крепко, что костяшки побелели и просвечивали сквозь окровавленную кожу. Он двигал пилой взад-вперед, взад-вперед, в неизменном ритме – словно одержимый, загипнотизированный или находящийся под воздействием дьявольских чар, пусть я ни во что подобное не верил. В рамки моего понимания не вписывалась ни одна возможная причина, которая могла бы объяснить действия шестнадцатилетнего парня. Ни одна.
– Уэсли, – окликнул я сына. Слова застревали в горле. Я кашлянул. – Уэсли! – На сей раз громче, с нажимом. – Что… Не знаю, что они с тобой сделали, но ты должен прекратить это. Немедленно. Перестань… делать это с ней. Ты уже причинил ей достаточно страданий.
Мне реально хотелось завопить: «Как ты можешь, Уэсли!» Однако я понимал: сын погружен в некий транс, его душа балансирует на тонком хрупком льду.
Уэсли медленно поднял глаза и встретился со мной взглядом. Пила в руке замерла.
– Папа? – растерянным голоском отозвался сын. Похоже, он не мог увязать эту жуткую ситуацию со своей настоящей жизнью, жизнью с отцом. Как сумел Дикки за считаные дни его обработать? Как?
– Да, Уэсли, это я. Твой папа. – Я осторожно сделал шаг в направлении к нему. Затем еще один. Пришлось переступить через ногу обезглавленной женщины, которая лежала на животе посреди комнаты. До сына оставалось футов десять. – Пожалуйста, выслушай меня. Ладно? Гаскинс что-то вбил тебе в голову. Это делаешь не ты, твой разум тут ни при чем. Не знаю, что они, черт возьми, сделали с тобой, но сейчас я рядом. Ты понимаешь? Папа здесь.
Уэсли перестал пилить. Женщину у него в руках уже не спасти – подергивание тела, которое я заметил, всего лишь отдача от движений пилы, вгрызавшейся в ее хрящи и кости.
– Отложи пилу в сторону. Ладно? – Я приблизился еще на шаг. – Мы во всем разберемся, мы тебя отсюда вытащим. Я не позволю, чтобы с тобой случилось еще что-то плохое. Клянусь.
Во взгляде сына не промелькнуло ни искры понимания, и все же он кивнул и отбросил пилу. Она звякнула и погрузилась в вязкую кровь. Я рванулся вперед, схватил женщину за одежду и убрал с колен сына. В тот момент мне было не до почтения к усопшим. Затем я опустился на пол рядом с Уэсли и притянул к себе. Он не противился, но и не обнял меня в ответ. От вони, исходящей от тел и запекшейся крови, к горлу подступила тошнота, я с трудом сдержался. Мои руки и лицо, в тех местах, где они соприкасались с Уэсли, испачкала липкая жижа; джинсы тоже пропитались ею.
– Мы вытащим тебя отсюда, – повторил я, стараясь сохранить рассудок. – Идем. Мы что-нибудь придумаем. В любом случае. –
Со стороны лестницы донеслось эхо – кто-то топал по металлическим ступенькам. Дикки. С оружием. Он идет завершить начатое, исполнить уготованный для нас мерзкий обряд. Я выпустил из рук Уэсли и, оставив его сидеть в луже крови, вскочил на ноги.
Теперь я вспомнил все. Все, что произошло здесь много лет назад. Вспомнил до малейших деталей, настолько отчетливо, будто кто-то спроецировал кадры из фильма о моем прошлом на каменную стену.
Я знал, что нужно делать.
Меня никогда не обучали, как действовать, если человек затолкал себе в горло собственный язык, перекрыв доступ жизненно необходимого воздуха. А Коротышка только что сделал именно это, прямо у нас на глазах. Я мог только стоять с разинутым ртом, надеясь, что несчастный умрет быстро. Андреа дернулась, почти рефлекторно, однако я не мог отвести взгляда от жуткого зрелища. Коротышка упал на колени, обхватив руками раздувшуюся шею. Его лицо побагровело; глаза – огромные, с влажно блестящими белками – едва не выскакивали из орбит.
