– Потому что
Вот оно что. Я отпрянул и сел на пол, уронив голову на руки. За ночь мое сердце очерствело, стало совсем хрупким; теперь оно наконец не выдержало и разбилось на кучу зазубренных осколков. Отец – сумасшедший. Он лишился рассудка, если вообще когда-либо его имел. Он несет сплошную бессмыслицу, и значит, все произошедшее – кошмары моего детства, ужас последних дней – результат его сумасшествия. Сумасшествия, за которым тянется кровавый след.
Я оплакивал его, себя, Уэсли, всю нашу семью.
За спиной раздался звон разбитого стекла. Сперва я ничего не понял. Был просто не в состоянии встать и посмотреть. А затем послышались булькающие звуки.
Я уже знал, что увижу.
Отец разбил банку и перерезал себе горло осколком.
Он лежал на спине, кашляя и задыхаясь. Кровь била фонтаном. Я наклонился, понимая, что ничего не смогу сделать. Однако все же попытался заткнуть рану ладонью.
Отец встретился со мной глазами и выкашлял последние слова:
– Ну вот… теперь проклятие снято… навсегда.
Моя ладонь непроизвольно сместилась. Я сдавил его горло в попытке уничтожить все, что заключала в себе эта хрупкая плоть. Он умер бы в любом случае, однако я почти уверен, что ускорил процесс.
Взгляд отца затуманился, и жизнь покинула тело с последним вздохом.
Я закрыл глаза. Осталась одна цель. Буду жить ради Андреа. Ради детей. Ради спасения Уэсли.
Вдалеке завыли сирены.
Прошел год с того дня, когда Коротышку Гаскинса, лишенного языка, отправили в тюрьму. Если не считать конфиденциальных показаний под присягой, я не следил ни за развитием событий, ни за судом и вообще ни за чем, что имело отношение к самому ужасному человеку, которого когда-либо знал. Мама больше не упоминала его имя, а отец очень изменился; однако перемены в нем я смог осознать, лишь глядя сквозь призму минувших десятилетий. Он так и не стал прежним; впрочем, у меня не осталось четких воспоминаний, каким он стал.
Андреа с матерью решили перебраться в Колумбию, и, хотя оттуда был всего час езды на машине, сердце подсказывало – и я, и она нечасто воспользуемся случаем, чтобы увидеться. Это причиняло боль.
Мы сидели за стойкой в кафетерии аптеки «Рексолл» – решили попрощаться и в последний раз выпить вместе кофе. Отъезд был назначен на завтра.
– Ты будешь вспоминать меня? – спросил я.
Андреа отпила глоточек.
– Разумеется. Не реже раза в неделю.
– А я буду вспоминать тебя раз в день. Без труда.
– О-о. Как мило.
– Ага. Еще бы. Вот такой я правильный.
Она закатила глаза.
– Даю тебе полгода. Через полгода будешь сидеть на унитазе, читать телепрограмму и задумаешься…
– Может, ты и права. Что тут скажешь?
Андреа поставила чашку и повернулась ко мне, внезапно так посерьезнев, что я не знал, как себя вести.
– Я никогда тебя не забуду, Дэвид, и всегда буду любить. Всегда.
– Аналогично. – Я слегка поперхнулся. – Всегда.
Она обняла меня. Я тоже обнял ее.
Наконец мы оторвались друг от друга. Андреа взяла чашку и отпила кофе.
– Если бы не Коротышка, мы наверняка бы когда-нибудь поженились.
– Ты серьезно?
Даже спустя годы меня по-прежнему удивлял этот разговор.
– Да. Только из-за него мы теперь навсегда останемся просто друзьями. То есть как бы между нами возникла связь, которая совсем не вяжется с образом влюбленных голубков и тому подобной белиберды. Мы просто друзья. Самые лучшие. Коротышка посеял мрак внутри нас, а это не тот фундамент, на котором строится вечная любовь.
– Уф. – Я понял, что полностью согласен с подругой, хотя сам нипочем не додумался бы до такой формулировки. – Значит, у нас есть еще одна причина ненавидеть этого сукина сына, как сказал бы Дед.
Подруге понравилось – она улыбнулась, широко и искренне.
– Кто знает. Возможно, когда мы одряхлеем, то в конце жизни попадем в один дом престарелых. И вот тогда я выйду за тебя.
– Ты будешь по-прежнему сексуальна. И я тоже. Представь себе: поцелуи взасос в инвалидных колясках! Мы с тобой станем самой сексуальной восьмидесятилетней парой в мире.
– Может, у нас появятся младенцы. Старые.
– Убей не пойму, о чем ты.
– Думаешь, я сама понимаю?
Она рассмеялась. И рассмешила меня.
– У нас с тобой было чертовски много хорошего, – сказал я. – И надеюсь, мы сможем забыть все это дерьмо. Коротышку Гаскинса и остальных придурков с пластиковыми мешками на головах.
– Вряд ли. Но мы справимся. Обязательно.
Она взяла мою руку. Минуты шли.
– Я уже несколько недель в ужасе, – пробормотал я. – Серьезно. Как я скажу тебе «прощай»? Мне реально больно.
Она кивнула.
– Мне тоже.
Мы некоторое время сидели молча и пили кофе, чтобы убить время. Странное ощущение. Я не хотел, чтобы наше последнее свидание кончалось, и при этом не мог дождаться, когда оно закончится.
