– Я тоже так думал… После того, как адвокаты НикаМоды уверили Катю, что покупка акций для нее и НикаМоды абсолютно безопасна, ей вдруг стало страшно, что ей теперь акции компании принадлежать будут, тем более, в таком количестве – мол, вдруг с ней что-то случится, что же тогда с компанией будет. Она тут же связалась с нотариусом, который будет заверять сделку купли-продажи и попросила подготовить для нее завещание. На мое имя.
– Сильно же ее приложило на ровном месте…– протянул Ромка. – Ну, предположим, в самом завещании я никакой проблемы не вижу. Если ей так спокойнее, почему бы и нет. Но логику я не улавливаю от слова «совсем». Как владеть НикаМодой, у которой в залоге Зималетто и у которой на счету нихилая сумма накопилась – это ок, все спокойно. А как только эта сумма меняется на акции компании, которая и так у нее в залоге – тут же занервничала?
– Вот и я приблизительно то же самое Кате сказал, – вздохнул Андрей. – Это вызвало только новый приступ паники. В общем, сегодня утром пришлось ехать к нотариусу. Катя написала завещание насчет НикаМоды, чтобы если что она досталась Зорькину. И доверенность на мое имя – если с ней что-то случится, Зорькин вступит в права наследования только через полгода, а доверенность дает мне право управления и на этот срок.
Малиновский передернул плечами и нахмурился:
– Жуть какая. С чего бы Кате вдруг так резко задумываться о смерти? Никаких реальных причин нет, все же отлично!
– Катя говорит, что у нее какое-то нехорошее предчувствие. И, честно говоря, мне и самому от этого очень не по себе. Я попытался обратить все в шутку, но… Мне и самому этой ночью дрянь какая-то снилась. Что-то про аварию, в которую Катя попала. То ли она была в чужой машине, которую занесло, то ли ту машину занесло на остановку, где она стояла. Знаешь, один из таких мутных снов, где точно знаешь, что что-то стряслось, но теряешься во времени и пространстве, должен куда-то бежать, а не можешь и пошевелиться. Мерзость, одним словом, Ром. Убеждаю себя, что это все только отголосок разговора с Катей и общего напряжения последних дней, но как-то муторно.
– Палыч, я думаю, что вы оба просто перетрудились. Единственный источник потенциальной опасности – тот, кто срежиссировал ситуацию с инструкцией. Мы до сих пор толком не знаем, кто это. А этот кто-то знает очень много. Гораздо больше, чем можно было бы узнать и Катюшкиного дневника.
– И с этим я тоже не знаю, что делать. Даже не могу себе представить, что будет, если Катя узнает правду о нашем романе. Вернее, правду о том, как он начинался. Я даже думал рассказать ей всю правду, но…
– Андрюх, не вздумай! – выпалил Ромка, но Андрей только махнул рукой:
– Мне определенно слабО это сделать… Если о таком говорить, то нужно каяться, что ли, а я… Я, конечно, понимаю, что весь тот наш план мерзость редкая и повели мы себя с тобой как полные подонки, но сказать, что я раскаиваюсь, я не могу. И если я попытаюсь это сказать, это будет фальшиво до нельзя. Ну не раскаиваюсь я! Совсем! – Андрей стукнул кулаком по столу, вскочил и стал наматывать круги по кабинету. – Ром, понимаешь, если бы ты мне тогда эту аферу не предложил, я бы скорее всего вообще никогда не заметил, что Катя меня любит. И пока не начал с ней встречаться, я совершенно не задумывался, что уже привязался к ней и что я могу настолько сильно ее полюбить. В нашу с ней первую ночь, когда я шёл с Катей в гостиницу, у меня не было никакого желания близости. Не потому, что она была мне неприятна, как ты думал, нет, Ром. Тошно было врать влюбленной девочке. А Катя… Ром, она тогда много чего сказала. За меня, понимаешь. У меня от всего этого – и ее слов, и прикосновений – такой коктейль эмоций был, что только уже во время отпуска в Лондоне хоть как-то разобрался, что происходит. Разобрался и понял, что мне страшно, что же будет дальше, потому что я влип. Не Зималетто, а я сам, потому что не смогу я завершить наш с тобой план как задумывалось, да и вообще стало совершенно не ясно, как изо всего этого выпутываться. А после второй ночи и вовсе стало ясно, что план чем дальше, тем быстрее летит в тартары. Ромыч, я же ничуть не преувеличивал, когда говорил, что все с ней было просто замечательно. Ты ведь решил, что это сарказм?
Ромка неопределенно пожал плечами.
