Биллингтона нигде не было видно, однако за углом Дома ждала Доун, играющая с омерзительной на вид куклой, сделанной из сушеной травы и веток.
Лори застыла на месте, не в силах оторвать взгляд от жуткой фигурки в руках у девочки.
Подумав про Дэниела, она поежилась.
– Пора уж, – сказала Доун, поднимаясь и отряхивая пыль с рубашки. Бросив куклу, она взяла с ограды террасы оловянную кружку и подошла к Лори. – Я ждала тебя целую вечность!
Справа от Лори было окно. Заглянув в него, она увидела гостиную. Джош со своими родителями и отец Лори по-прежнему сидели на диване, по-прежнему разговаривали ни о чем, и Лори поняла, что ничего не сможет узнать ни от брата, ни от обеих пар родителей. Насколько она понимала, они представляли собою психический эквивалент склеенной в петлю магнитофонной ленты: неменяющиеся и неспособные измениться отражения того, что произошло когда-то, бесконечно повторяющиеся.
Но Доун – это дело другое. Она определенно существовала в действительности, в ее времени, в ее Доме, и Лори мысленно поклялась выведать у девочки все, что только можно.
– Что ты пьешь? – вежливо поинтересовалась она.
Усмехнувшись, Доун протянула ей кружку.
– Я люблю воду со стружкой.
И действительно, вода в кружке была грязной, с опавшими листьями, щепками и крупными опилками. Девочка поднесла кружку к губам, запрокинула ее и допила остатки. Затем улыбнулась Лори, демонстрируя застрявшие между зубами стружки, и та, увидев эту улыбку, насторожилась. Улыбка была наполнена похотью, похотью и каким-то другим чувством, которое Лори не смогла определить, и ей пришлось напомнить себе, что на самом деле перед нею не маленькая девочка, не просто проявление Дома, не кукла. Это было… нечто другое.
– Хочешь поиграть? – предложила Доун.
Лори кивнула. Она понимала, что в этом простом вопросе прячется скрытый подтекст, однако пришло время прыгать в воду, а дальше будь что будет – или поплывешь, или утонешь.
– Давай займемся этим в лесу, – хихикнула Доун.
Вздохнув, Лори еще раз заглянула в окно, затем повернулась к девочке.
– Хорошо, – сказала она. – Давай займемся этим в лесу.
Сторми медленно спустился вниз, мимо лестничной площадки, где исчез Нортон, на первый этаж. Он уже чувствовал, что все изменилось. Насколько он понимал, Дом внешне выглядел таким же, однако в нем ощущалась какая-то новая вибрация, чувство нестабильности, знакомое Сторми по прошлому.
Мать ждала его внизу.
Она не была лысой, а выглядела в точности так же, как и тогда, когда Сторми был маленьким, но только на ней был надет старый отцовский костюм. Штанины брюк и рукава пиджака грубо обрезаны.
Сторми остановился в нескольких ступеньках выше матери. На ее лице сияло чуть ли не маниакальное возбуждение, и от ее пристального взгляда ему стало не по себе. Мать быстро оглянулась по сторонам – назад, налево, направо, убеждаясь в том, что они одни, – а затем громким шепотом произнесла:
– Сторми! Спускайся сюда. Я хочу кое-что тебе показать…
Сторми не двинулся с места.
– Что именно?
Мать нахмурилась, преувеличенно сильно наморщив лоб, что свидетельствовало или о плохой игре, или об эмоциональном потрясении.
– Скорее спускайся сюда!
– Что ты мне хочешь показать?
– Я нашла чудовище!
Развернувшись, мать направилась по коридору, и Сторми поспешил следом за ней. Он понятия не имел, о чем она говорит, что здесь происходит и где он находится – в настоящем, в прошлом или в некоем сплаве прошлого и настоящего, порожденном Домом, – но рассудил, что лучше всего, наверное, будет просто плыть по течению.
Не дойдя до конца коридора, мать остановилась и открыла дверь. Подождала Сторми, и они вместе прошли в другой, более узкий коридор. Здесь не было ни тисненых обоев, ни дорогой обшивки – только голые деревянные стены и одинокая лампочка без абажура под потолком. В противоположном конце коридора была еще одна дверь, и мать Сторми, достав ключ из кармана мужского пиджака с грубо отрезанными рукавами, отперла и открыла ее.
– Это чудовище из костей, – шепотом произнесла она. Ее глаза вспыхнули лихорадочным блеском.
Сторми начисто забыл об этом. Заглянув в чулан, он увидел там скелет своего дедушки, сидящий в кресле-каталке. Кости были совершенно чистые, если не считать клочка высушенной кожи с волосами на левой стороне черепа, и этот образ показался Сторми смутно знакомым, разбудил воспоминания. Неужели это произошло в действительности? Или же все ему просто приснилось?
Это было в кино?
Нет, в кино все было более тонко, более сглажено. Ничего откровенного, ничего неприкрытого, ничего вопиюще жестокого.
Возможно, это сохранилось в его памяти с детских лет.
Сторми перевел взгляд на мать.
– Чудовище из костей, – повторила та, уставившись на скелет своего отца, обращаясь не столько к сыну, сколько к себе самой.
