Дом Евы [litres] полностью

Берни стал собираться, по очереди унося свое снаряжение в грузовик, и Элинор тоже пошла вниз. Она как раз думала, как провести вечер, но тут Берни вернулся в дом, держа что‐то в руке.

– Вот это авокадо, мэм. – Он протянул ей темно-зеленый овальный плод. – Его нужно просто разрезать пополам, вынуть середину и размять с капелькой соли.

– Это овощ или фрукт?

– Фрукт. Моя мама всегда говорила: «В день по авокадо съедать – век болезней не видать».

– Моя бы сказала то же самое про яблоко. – Элинор поднесла странный плод к носу. – Ну, раз ты его принес, настаиваю, чтобы перед уходом ты поел его вместе со мной.

Она пошла к ящику и достала нож, ложку и доску.

– Как его едят, с крекерами?

– Можно, да. Или с овощами, например морковкой или перцем. – Берни был высокий и заполнял собой все пространство.

Элинор достала из холодильника свеженарезанную морковку.

– Мама как раз сказала, что мне надо есть больше овощей.

Берни взял ложку и выложил немного авокадо им на тарелки. Они встали у кухонного стола и принялись макать в авокадо морковные палочки. Оно оказалось мягким и гораздо более вкусным, чем Элинор предполагала.

– А хорошо.

– Я же говорил, – отозвался Берни, жуя.

– Так у тебя здесь есть родня? – невинно спросила она.

– Что‐то в таком духе, – уклончиво ответил он, и Элинор оставалось только гадать. Сестра, брат, жена?

Тут задняя дверь скрипнула и вошел Уильям, неся дорожную сумку. Берни отошел от кухонного стола, а Уильям перевел взгляд с Элинор на него.

– Милый, ты рано, – сказала Элинор. – Я думала, ты собирался приехать в субботу.

– Добрый вечер, мистер Прайд, – Берни кивнул Уильяму и отнес свою тарелку к раковине. – Ладно, мне пора.

– Спасибо за авокадо, – крикнула Элинор ему вслед. В открытую дверь ворвался порыв ветра.

Уильям поставил на пол сумку и закрыл дверь. Потом он повернулся к Элинор.

– Что это было?

– Ты про что? – Элинор откусила еще морковки с авокадо.

– Ты тут ела с этим…

– Берни. Его зовут Берни, и он просто угостил меня авокадо.

– И больше вы ничем не занимались?

– Ты серьезно? – Элинор подняла на мужа взгляд, и когда поняла, что он не шутит, ее накрыло волной гнева. – Ты явился меня обвинять, когда сам ездил в Нью-Йорк заниматься бог знает чем?

– Я был на вечеринке в честь помолвки брата.

– С Гретой! – воскликнула она, не удержавшись.

– При чем тут Грета?

– Да ладно тебе! Я знаю, что она от тебя без ума, твоя мать не дает мне об этом забыть. Наверняка она весь выходной от тебя не отходила, радовалась, что ты оставил беременную женушку дома.

– Мне, в отличие от тебя, нечего скрывать, – сказал он холодно, и Элинор прекрасно поняла, что он имеет в виду.

– Я просто проявляла вежливость, – процедила она сквозь сжатые зубы.

– Есть с ним вместе в кухне, будто вы старые друзья, – это не просто вежливость, особенно когда я в отъезде. Ему не следовало здесь находиться.

– Ревность тебе не к лицу.

– А тебе – нечестность, – сказал он, подхватил сумку и пошел наверх. – Тебе следовало бы думать о таких вещах.

Элинор было абсолютно ясно, что они разговаривают не просто об авокадо. Она отодвинула тарелку и догнала его в коридоре наверху.

– Ты когда‐нибудь проводил в одиночестве большой праздник, Уильям?

– Ты знала, во что мы ввязываемся, когда мы на это пошли.

– Мы? Скорее уж я, Уильям. Это я торчу здесь одна круглые сутки, а ты ходишь куда хочешь и прекрасно проводишь время.

Он принялся расстегивать пуговицы на манжетах, багровея от гнева.

– Я пашу в больнице днем и ночью, чтобы стать врачом и тебя содержать. И давай не будем забывать, что это твоя идея – прятаться.

– Чтобы не ставить тебя в неудобное положение!

Уильям остановился у двери. Элинор с утра не прибрала постель; он посмотрел на нее и покачал головой.

– Я устал, день был длинный. Может, пойдешь доешь свое авокадо?

Элинор хотелось его придушить, но вместо этого она крикнула:

– Может, пойдешь ко всем чертям? – и вылетела из спальни.

Рождество пришлось на понедельник. За день до него сестричка Бетани притащила тощую елку высотой меньше полутора метров, и мы все ее наряжали бумажными украшениями и гирляндами из хлопьев и попкорна. Шимми Рождество не отмечал, но я все равно представила себе, как провожу праздник с ним – яйцо между нами, мы зажигаем гирлянду на собственной елке и целуемся под омелой. Потом я сразу же прогнала эту картину из головы. Где бы мы праздновали – в подворотне?

Я гадала, что делает Нини; мне ужасно хотелось выпить хоть глоток эггнога, который она делала каждый год, и съесть хоть кусочек ветчины с ананасами, фирменного блюда тети Мари. Я даже по Инес скучала, по звуку ее смеха и по тому, какой мягкий у нее голос, когда она в хорошем настроении. Не падать духом было сложно – депрессия охватила весь дом. Лоретта двигалась как автомат, и ее тяжкая печаль наполняла нашу комнату.