— Ты обронила, — улыбается Нимея и протягивает деньги хозяйке, на лице которой написан ужас, но секунду спустя серебряная монетка летит в кассу, и вот Мару уже снова бойкая продавщица, будто этой сцены и не было.
— Так что, есть еда по бартеру?
— А что ты можешь предложить?
— Честное слово — все, что могут предложить те, у кого нет денег.
Мару молчит, у Нимеи сжимается сердце.
— Любая работенка, на меня можно положиться.
Вообще-то ей неплохо удается добывать себе еду, но это всякий раз лотерея, и порой, когда ее услуги никому не нужны, а в кармане ни гроша, приходится обходиться простым кофе.
— Твое честное слово, — качает головой Мару, — стоит пары булочек.
Волна облегчения затапливает Нимею. Пара булочек — уже хорошо.
— Отлично. И что нужно сделать? Что-то продать? Ювелирка? Предметы искусства, одежда? Выбить из кого-то долги?
Мару смотрит на Нимею испытующе, а потом начинает кидать в бумажный пакет пирожки с мясом, сладкие булки с шоколадом и пару посыпанных сахаром плюшек.
— Обалдеть, — усмехается Нимея. — А вы добрая.
— Удивлена?
— Такое нечасто встретишь… Что с меня?
— Ничего.
— Так не пойдет. Вы же впервые меня видите!
— Но много о тебе слышала. Только никому про меня не говори. Моя репутация мне дорога, чтобы такие пройдохи, как ты, не ходили за бесплатными булочками.
Нимея сжимает горячий пакет в руке, грея о него пальцы. Такие подарки судьбы редко случаются.
— Давайте я все-таки…
— Проваливай.
Мару вытирает прилавок, потом высыпает на него мешочек серебряных и начинает считать, глядя на свои монеты с тоской.
Нимея не отняла ту серебряную, хотя могла. Только что с ней расплатились едой за банальную честность — настолько этот мир прогнил. Горло сковывает от несчастий всех этих людей.
Нимея шарит в кармане и пытается незаметно подложить такую же монетку, как та, что упала к ее ногам, под поднос с булками. Нока может поклясться, что Мару это видит, но молчит.
Это, кажется, первый раз, когда Нимея заплатила за еду, что несет в руках.
— Омала? — Нока заходит в полуопустевший дом.
Никто не отвечает, но слышно, как кто-то играет на фортепиано в дальней чайной комнате.
— Омала?
Нока останавливается в дверях чайной гостиной и смотрит на женщину, которая медленно давит на клавиши, явно играя в неправильном ритме.
Омала сидит, закрыв глаза и подставив лицо падающим из распахнутого окна лучам солнца.
— Тише, Нимея, дай доиграю…
Она ускоряется, пальцы порхают по клавишам, извлекая из инструмента тоскливую мелодию. Вероятно, из-за нее у Омалы бегут слезы по лицу.
Женщина доигрывает и сидит какое-то время, не убирая рук с клавиш, потом шмыгает носом, совсем как девочка, и даже улыбается.
Кладет руку на крышку фортепиано, и Нимея закатывает глаза от этого фокусничества — музыкальный инструмент начинает играть все ту же композицию, только задом наперед, Омала так все время делает. Музыка становится другой, вывернутой наизнанку, но звучит не менее гармонично. Только теперь вместо тоски в ней чувствуется задор.
— Вы готовы ехать? Как себя чувствует Фандер? — обеспокоенно интересуется она.
Мысль о смерти старшего сына вызывала в ней приступы истерики весь прошедший месяц. Тот факт, что ради младшего сына нужно послать куда-то старшего, не зная, чем это обернется для последнего, до ужаса ее пугает. Пока Фандер находился в тюрьме под подавляющими магию артефактами и веществами, он был в безопасности от собственной крови. Зато теперь ее сын свободен. Конечно, они с Нимеей не раз обсуждали, что нужно будет набрать флакон из источника и для Фандера. Но все-таки, когда старший сын вполне себе здоров — по крайней мере пока, — невозможно не думать в первую очередь об умирающем младшем.
Преступления Фандера не были вопиющими и ужасными. Он, как и все молодые люди из Ордена, участвовал когда-то в «охоте» — рейдах после наступления комендантского часа, во время которых любой иной, высунувший на улицу нос, подвергался нападению, сдавался в участок или просто преследовался, пока не найдет укрытие или не выдохнется, угодив в лапы охотнику.
Также, когда началась революция, все друзья Фандера перешли на сторону Сопротивления; он же этого не сделал. Единственный из всех остался верен отцу, и никто не понимал почему. Вся эта возня длилась год. Целый год стороны терроризировали друг друга, пока все не закончилось для участников Ордена тюрьмой.
Энграм вопил, что его брат — чертов расист, что все уже давно поняли, иные — это нормально, быть иным — это просто быть человеком с другой магией, иные не опасны, они не несут зла: они только люди.
Всего этого не понимали участники Ордена и как будто бы не понимал Фандер, слепо следуя за отцом. У Нимеи была мысль, что она может не знать всей ситуации, но она уж точно не собиралась спасать ничьи души и соваться к врагу, чтобы уточнить, а точно ли он хочет быть врагом?