В последнюю неделю вы отправляетесь в местный боулинг с ней и ее друзьями-писателями. Едете туда на ее машине – изящный, роскошный подарок ее родителей – и трезвым водителем, в кои-то веки, как подразумевается, будет она. А ты вволю пьешь светлое пиво – так-то ты его не употребляешь, но тебе давно не представлялась возможность напиться в ее присутствии, и ты жаждешь почувствовать, как расслабляется все тело. Она берет единственную кружку пива, прихлебывает по глоточку, улыбается тебе. Ты играешь как всегда: чаще всего не выбиваешь ни единой кегли, потому что перевозбуждаешься, и шар уходит в канавку. Но время от времени – страйк, такой прекрасный, все сметающий удар, что возникает иллюзия, будто ты в чем-то хороша, и пробивает озноб уверенности. Ты поворачиваешь шар в руке, персиковый, жемчужный, швыряешь его на дорожку и слышишь это прекрасное
Она сидит там, выглядит мужиковато, похлопывает себя по коленям. Ты садишься. Парней и девушек в твоем прошлом было не так уж много, и никто из них – и уж тем более никто из просто заигрывавших – не приглашал тебя таким жестом. Ты вполне спокойна, всем довольна, чуточку пьяна. Просто девушка, сидящая на коленях у своей девушки.
Ее руки поднимаются к твоей груди прежде, чем ты успеваешь помешать. Ты сжимаешь ее ладони своими и осторожно их опускаешь. Она возвращает их на прежнее место. Снова убирая их, ты ощущаешь ее гнев, лица ее ты не видишь, но запах этой перемены – как вонь дешевого кухонного полотенца, забытого на включенной электроплитке. Она захлопывается вокруг тебя, как венерина мухоловка, прижимает твои руки к твоему телу.
Наклоняется к твоему уху.
– Что это ты делаешь, – говорит она. Звучит не как слова, не как вопрос – как мурчанье.
– Не надо, – говоришь ты.
Она крепче сжимает твои руки.
– Ненавижу тебя, – говорит она, и голос ее внезапно звучит как у пьяной, хотя ты же следила за ней и знаешь, что она выпила всего одно пиво. Но ты тоже пила пиво и теперь не понимаешь, что делать.
– Ненавижу тебя, – повторяет она. Звуки боулинга отодвинулись далеко-далеко, тебе кажется, сердце сейчас остановится. У тебя нет детей – никто никогда не заявлял тебе, что тебя ненавидит.
Ты встаешь, в растерянности оглядываешься на остальных, они старательно отводят глаза.
– Думаю, нам пора, – говоришь ты. – Наверное…
Но тут и она встает и действительно выглядит пьяной. Как же вы доберетесь домой? Ты достаешь бумажник, но у тебя нет при себе наличных. Минуту спустя к тебе подходит один из поэтов.
– Мне очень жаль, очень жаль, – заплетающимся языком твердит он, не поясняя, за что извиняется, и сует тебе в руку двадцать долларов на такси. Ты обещаешь вернуть деньги, но, кажется, ты так их и не вернула.
Такси отъезжает от боулинга, ты оглядываешься на ее роскошный автомобиль, мерцающий на парковке, – хоть бы до утра не эвакуировали! На заднем сиденье такси она закрывает глаза, принимается бормотать, ее монолог длится весь обратный путь.
Снимать одеяло с кровати – так ужасно. Ты решила спать на диване. Так люди поступают, когда сердятся на человека, с которым обычно спят вместе. Ты никогда так раньше не делала, но слыхала об этом. Видела такое в кино. Не можешь найти пижаму. Уходишь в гостиную, раздеваешься до трусов и сворачиваешься на сломанном диване, пружины впиваются в бок. Закутываешься в одеяло. Такая мягкая, легко растягивающаяся ткань джерси. У тебя такое же было в студенческие годы.
Она сдирает с тебя одеяло, тебя пробирает дрожь[66].
– Что это ты делаешь? – вопрошает она, склонившись над тобой.
Сначала ты ничего не говоришь. Она не двигается, и тогда ты объясняешь:
– Я обижена и хочу сегодня спать одна – ладно?
Она опускается на колени возле дивана, словно молящийся с подношением. Ты думаешь, наверное, она хочет целоваться, или трахаться, но ты не позволишь ей, ты не позволишь ей ты не позволишь ей не позволишь…
Она склоняется ближе и начинает кричать прямо тебе в ухо, словно льет в него кислоту из своего рта. Ты пытаешься отодвинуться, но она наваливается на тебя, завывая, как раненое животное, как древнее божество (как древнее животное, как раненое божество).
