— Мы-то при чем? — усмехается Люся и с откровенной иронией смотрит на Ксению. — Нам тут однажды вечерком разъяснили… И правильно разъяснили. Мы, дети, приравнены к нетрудоспособным членам общества. Нас обеспечивает государство.
Щеки Ксении становятся густо-розовыми. Недавно, беседуя с детьми о внимании Советской власти к подрастающему поколению, она произнесла нечто похожее… Эта Бородкина умеет прицепиться к любой неосторожной фразе.
— Никто вас не учил быть барчуками, — строго говорит Татьяна Филипповна. — Так кто же хочет научиться шить?
Люся, забыв, что хорошие манеры не позволяет обниматься, крепко стискивает Асины плечи. Слово «я» остается непроизнесенным. Зато откуда-то сверху, чуть ли не с потолка, слышится голос:
— Все хотят! А не хотят, и уговаривать нечего!
Катя Аристова, оторвавшись наконец от книжки, соскочила с тумбочки. Несколько замусоленных страниц упало на пол.
— Кланяться еще! — Катя подбоченилась. — Я вот помогала устраивать мастерскую, я первая приду и первая себе все нашью!
Ксения подняла оброненную Катей книжную обложку.
— Товарищ Дедусенко, — жалобно вскрикнула она, — вот куда их уводит фантазия! — На пожелтевшем от времени картоне черным по белому значилось: «ВАМПИРЫ. Из семейной хроники графов Дракулла-Корди». Ксения не могла сдержать негодования. — Аристова! И это ты?..
— А что? — весело возразила Катя, сверкнув ослепительными зубами. — Достать вам на ночь? Все позабудете. Хотите, попрошу для вас у мальчишек? Они вообще-то не дают…
— Немедленно в печку! — Ксения так возмутилась, что, казалось, готова была отправить в печку заодно и Катю. — Отдавай своих вампиров!
Катя не отдала, а силком отобрать что-либо у Кати не решалась даже Ксения.
— И тебя интересует такая нечисть? — спросила Татьяна Филипповна.
— Они не нечисть. Они люди, — вступилась Ваза, встав, как ученица, отвечающая урок. — С виду, как люди. Если встретишь такого — ногти длинные, зубы острые, рот красный, как кровь, — гляди в оба! Если кто помер, а на шее следы зубов, — определенно от них, насосались крови. В роду у графов Дракулла-Корди…
Катя дернула Ваву за кушак, и та примолкла.
— Фантазия! — сокрушенно прошептала Ксения. — Духовные интересы!..
…Погашен свет. Замерзшие окна голубоваты от щедрого сияния луны. Печка давно остыла, сразу выстыло и огромное помещение дортуара. Девочки ворочаются в постелях, которые не так-то легко согреть. Хорошо тем, чьи кровати стоят вблизи от печурки; вечерами гостеприимные хозяйки охотно усаживают на них побольше народу, а потом простыни и одеяла хранят чужое тепло.
Одна из этих счастливиц — Люся Бородкина. Она лежит, пригревшись, хорошо укутавшись. Однако возмущение Асей гонит от нее сон.
— Выскочка ты!.. Подлиза!
Ася съежилась, молчит. Она старается не ворочаться, дышать неслышно, она ждет, когда Люся наконец уснет. Но напрасно: в полутьме видно, как зло поблескивают красивые, совсем взрослые глаза.
— Ты что же, за них?
Ася отвечает словами, слышанными от матери:
— Я далека от политики.
— Дура! Тебе все равно, что они ЕГО оскорбляют?
— Кого ЕГО?
— Знаешь сама. Ты и ЕГО предашь…
В рассеянном лунном свете мертвенно-бела Люсина подушка, как и Люсины белокурые волосы. Люся бормочет: «Огради мя, господи… Сохрани мя…» Асе жутко, она нащупывает на груди тоненькую цепочку, нательный крест. Иконка, висящая над Люсиным изголовьем, отсвечивает позолотой, а над головой Аси лишь голые, без образка железные прутья кровати.
— Забыла взять с собой образок?
— Варька это… Она собирала корзинку.
— Эх, ты! — Люся неожиданно дарит Асю улыбкой. — Скажи спасибо, что у тебя есть подруга. — Нашарив в тумбочке небольшой образ с изображением Серафима Саровского, Люся повертывает его ликом к окну, к лунному сиянию. — Дарю! Только прежде дашь клятву. Поклянись, что никогда не станешь безбожницей.
— Я? С ума сошла!
— Что тебе ни наговаривали бы. Клянись!
Люся приподнимается. Укутанная с головой, она в полутьме напоминает монашку.
— Клянусь! — шепчет Ася.
— Скажи: «Пусть меня покарает господь, если утрачу веру».
— Пусть покарает. — Ася торжественно целует старца Серафима в седую бороду, свято веря, что клятва ее нерушима.
Прошла неделя, другая… Наступил день, который Татьяна Филипповна шутливо назвала Днем Великой Порки. Население детского дома приглашалось сразу после завтрака явиться в швейную мастерскую, чтобы всем миром пороть институтские пальто.
Дню Порки предшествовал День Великого Омовения. Энергией доктора и той же Татьяны Филипповны детский дом получил в свое распоряжение на несколько часов районную баню. Воспитатели пытались натянуть на мальчиков пальто, оставшиеся в наследство от благородных девиц (одни рукава чего стоили — узкие, с буфом у плеча), но мужчины остались мужчинами: те, у кого вовсе не было теплой одежды, или увильнули от бани, или пошли, завернувшись в одеяла, словно в звериные шкуры.
