— Сейчас не так просто. Видал, как чехи канадцев причесали?
— А когда они с нами играют?
— Послезавтра.
— Приходи, если хочешь. Предки в гости собираются. Бутылок возьмем — побалдеем…
— Поздно кончится. В общежитии могут двери закрыть, торчи тогда на холоде. Сам знаешь, вахтерша на меня зуб точит. Да у нас тоже весело. За час до хоккея в красном уголке битком… Один на одном висят. Гол забьют — такой гвалт, за версту слышно.
— Да, наши вряд ли в этом году возьмут золото. Обалдеть можно. Глянь-глянь…
— Что, снова кошечка? Видишь ты их, как кот сало…
— Да нет, слепой вон с портфелем — тоже, видно, в науку прется.
— Да он же в нашем занимается, на филологическом. Ты что, ни разу его не видел?
— Не видел…
— Слепой, слепой, а на повышенную тянет.
— Брешешь.
— Вот тебе и брешешь… У них, слепых, память знаешь какая… Посидит на лекции, послушает — и все, готово, как в ЭВМ.
— Обалдеть можно. Нам бы такую память. А поводырь кто?
— Поэт — первый скандалист у них на филологическом. Друзья, водой не разольешь. Они в другой общаге живут.
— Небось демонстрирует себя защитником обиженных. Поэты, что ты хочешь…
— Не знаю. Так куда после математики махнем?
— А что там у нас?
— Далида физику читает.
— Давай в кино. Проверки не намечается, а Далида в деканат не пожалуется — не в его правилах. Только рекламу надо посмотреть, а то снова на какую-нибудь муру попадем. Лучше на зарубежное, там уж гарантия: любовь или детектив, воспитывать не будут. А то у нас поцелуй так и то с моралью, со смыслом…
— Знаешь, я боевики люблю. Смотри… Косоглазый вытаскивает кольт: «Ха-ха, Бэбби, попался, голубчик…»
— Ты, я гляжу, артист.
— В школе советовали в театральный. Говорили, есть во мне что-то. А там, слыхал, какие конкурсы… Во ВГИКе по четыреста человек на место.
— Обалдеть можно.
— Вот я и пораскинул клепками: здесь у матери знакомая работает, а там ноль целых ноль десятых… Да и конкурсы не сравнить.
— Значит, договорились насчет кино?
— Конечно.
— Скучно теперь. Летом хоть на пляж сходишь, а вечером порядок — футбольчик. Эх, пора на лекцию — рассказал бы, как в прошлом году с одной… Уехала — загнали, бедненькую, куда-то на Полесье в деревню ребятишек учить. Бывали дни…
— Значит, после математики — здесь же, у раздевалки.
— Заметано.
— Кошелек, приветик. — Татьяна сняла пальто и теперь стояла перед большим, во всю стену, зеркалом, что находилось в вестибюле. Здесь всегда вертелись девушки: причесывались, внимательно рассматривали, будто знакомились, свои лица, поправляли воротнички, волосы… Иногда в зеркало смотрелись и красавцы парни: причесывали волосы, укладывали их рукой и, приняв немного загадочное и серьезное выражение лица, шагали дальше по своим делам. А некоторые старались не замечать — обходили зеркало десятой дорогой: такие парни всегда куда-то спешили, где-то что-то их ждало, срочное и неотложное, им было не до причесок и не до одежды, и оттого, наверное, на их лицах виделась озабоченность, растерянность…
— Салют! — Кошель стоял сбоку от зеркала — он тоже не любил это место, если бы его воля, давно вытащил бы отсюда это зеркало. Несколько раз он заглядывал в него и видел там высокого, как жердь, худого парня в очках, который ему не нравился. Вид у парня был почему-то обиженный, черные длинные волосы рассыпались и прятали уши, никакой мужественности в лице и не намечалось — нет, с таким лицом и выражением только в клоуны идти. Если примут еще. Да и фамилия, которую Татьяна переиначила на свой лад и как зовет его теперь весь курс, соответствует…
— Как там твои стихи поживают, Кошелек? — Татьяна смотрела не на Кошеля, а в зеркало.
— Я уже не пишу стихов.
— Ты что, Кошелек… Один физик на курсе завелся, который умел стихи писать, а теперь и того не стало.
«Неужели она ничего не чувствует? Неужели даже и теперь, после той осени, теперь, когда он стоит перед этим проклятым зеркалом, она ничего не понимает и не чувствует?»
— Что ты молчишь, Кошелек? Все молчишь, молчишь… Поэты должны уметь говорить… Кому же уметь, как не им…
— Я перешел на прозу.
— Ну и как?
Она расчесывала негустые русые волосы и смотрела внимательно в зеркало — в тоне разговора, в поведении чувствовалась снисходительность, будто она разговаривала с ребенком, который признался, что научился печь оладьи из песка.
— Разносят. На последнем заседании литстудии разнесли.
— А о чем ты пишешь?
— О людях.
— Все о людях пишут. Может, о любви — теперь о ней никто не пишет, все старое читаем, перечитываем — обо мне, может, а, Кошелек?
