Городская легенда о нем, тщательно отшлифованная постоянным пересказом, не сильно различалась вариантами. В основном, она бытовала в двух основных формах: как серьезный разговор на разных торжествах и затянувшихся посиделках, и как праздная болтовня от нечего делать, к случаю. Все варианты, даже те, что в своей наивности были беззастенчиво живописны и сказочны, претендовали на абсолютную истину. Рассказчики всегда старательно подкрепляли их доказательствами, подчеркивая, что есть «один человек» (никогда не называемый по имени), живой свидетель, который в любую минуту может подтвердить все сказанное, потому что он все это слышал и видел, вот прямо как мы сейчас — своими глазами. Если судить по тому, какую массу событий якобы собственными глазами видел этот бедный «один человек», он не знал ни сна, ни отдыха, так как должен был всегда находиться за спиной, то есть, иными словами, держаться за стремя нашего героя. Взор он должен был иметь, как перископ. В одну сторону смотрит, а другим окуляром срочно и подробно передает, что видит. Немного странно, как наш герой позволял себе даже воды напиться на глазах этого «одного человека», не говоря уже о чем-нибудь ином, зная, что все тайны будут раскрыты без стеснения. Если же все-таки речь шла о разных людях, а не об одном и том же человеке, тогда со спокойной совестью можно сказать, что у него было не так уж много верных друзей.
Хотя нам известно, что этот так называемый «один человек» — всего лишь общее место, просто риторическое украшение, ничего не значащая фигура речи, все же нельзя не задаться вопросом: может, эта фраза в данном случае употребляется как своего рода намек, как своего рода проверка. К примеру, позже нам станет известно, что на самом деле был некий человек, получавший плату, которому строго-настрого было наказано следить за жизнью в данной семье и перемещениями ее членов, а в последнее время объектом наблюдения был именно сын, из-за частых поездок и связей с иностранцами. Этот наблюдатель имел два лица. Одно принадлежало милому соседу, в некотором роде коллеге, хорошему другу, а второе самыми разными способами постоянно наблюдало и докладывало куда следует. Речь идет, следовательно, о двух людях, объединившихся в одном человеке. Первый презирал второго, иногда даже ненавидел, но был беспомощен, так как кожа у них была общая, поэтому он и старался запрятать второго как можно глубже.
Этого одного, но двуликого человека, городская история никак не называла, если не принимать во внимание те беззлобные штампы и повествовательные рефрены, в которых он представал как безликий, но вездесущий «один человек». Неизвестно, знали рассказчики о нем или нет. Но поскольку институт наушничества был им известен испокон веков, сложно представить, что нет, а судя по тому, насколько упорно они о нем молчали, можно с уверенностью сказать, что да. Странно при этом, что никто даже в самом беспробудном пьянстве не задел его никаким ругательством или не наградил каким-нибудь безобразным прозвищем. Выходит, нелегко было угадать, кто же из них тот самый «один человек», хотя в его существовании никто не сомневался. Очевидно, таких, кто мог бы бросить в него камень, было немного.
В пустой болтовне, в этом развлечении бедноты, целыми днями они охотнее всего рассуждали об огромном богатстве, которое он мог бы выручить за коллекцию, если бы только захотел ее продать. Вслух мечтали, что бы каждый из них сделал с такими деньжищами, возьмись они откуда-нибудь. Особенно они любили, потягивая винцо и лениво сквернословя, подсчитывать, сколько все это может стоить. Заломят какую-нибудь сумму, повертят ее немного так и сяк, а затем дивятся такому, уму, который способен открыть миллионы во флакончике, а любой другой отшвырнул бы с дороги или отдал поиграть подросшему ребенку. Крошечный, смотреть не на что, а вон и за полмешка долларов его не купишь, но сперва Бог тебе должен дать глаз, чтобы суметь рассмотреть в нем ценность, друг мой. Я бы мимо такой стекляшки прошел сотню раз, и все, что сделал бы, будь трезв, это постарался не наступить на чертову штуковину, чтобы не порезаться. Может, я бы ее и подобрал, чтобы выкинуть в мусор, а вот видишь, есть и те, для кого это чистое золото. Ты только подумай обо всем этом добре, что наши старики разбросали, потому что им не хватило ума понять, чем они владеют. Эту арию распевали с модуляциями и преувеличениями, пока не срывали голос. Выдумывали, как бог на душу положит. Немного нашлось бы таких, кто в детстве или даже совсем недавно, не видел флаконов и флакончиков, один краше другого. На чердаке, у матери-старушки, в сараюшке, в буфете, у тетушек, на свадьбе дядьев, в комоде, в чулане, и где только не. Вот только кто ж тогда знал, насколько все это дорогое. Эх, все мы крепки задним умом.
